Книга Корпус тайных наук, страница 90 – Саша Мирович

Соболевский скользнул взглядом по ним обоим и заходил по комнате, посматривая то на одно, то на другое здешнее сокровище.

— Эти редкости – договоры. Завещания. Декларации, экономические и политические. Брачные контракты. Любовные клятвы. И даже письменные вызовы на дуэль. – Он коснулся одного из стеклянных колпаков, который немедленно завибрировал. – В случае с каждым из них была причина, чтобы нам доверили его хранение. Как вы думаете, что их всех объединяет?

На некоторое время повисло молчание. Кто-то шептался с соседом, кто-то тянул шею, чтобы получше рассмотреть какую-нибудь бумагу. Сам Александр разглядывал ту самую, поблескивавшую мертвенным светом.

— Ну тут ведь и думать нечего, Адам Николаевич! – звонкий голос Алексиса вдруг разбил вязкую тишину. – Не верю, что говорю это, но Винклер прав: они все жуткие. Тут же так странно, как будто тебе домовой на загривок запрыгнул.

Александр нахмурился: да, разумеется, и Винклер, и Алексис правы, ощущение жути здесь есть, его не отогнать, но спрашивают их явно не об этом. А главное, тут… У него будто свет в мозгу зажгли, и он выдохнул быстрее, чем успел все в деталях додумать:

— Каждый из этих договоров имеет печать преступления! – получилось резко и громко.

— Преступления или… преступного замысла, – поддержал его Витольд. – Подождите… Юстициар вкладывает чародейскую силу в свою личную печать, которой незримо скрепляет договор, вверенный ему, так? Печать может иметь вид вензеля, еще какого-то личного знака, росчерка, а лучшие могут вложить свое повеление в сами чернила, волокна бумаги, в обычное слово, например «повинуйся», или «остановись», или «плати долг чести». Так?

— Так, – губы Соболевского снова дрогнули в улыбке. – Хотя последнее – уже три слова.

— Это неважно, – отмахнулся увлеченный размышлениями Витольд. – Задача юстициара – поддерживать нерушимость договоров, хоть между королевствами, хоть между мещанами, которые заняты куплей-продажей козы. Pactum serva – «храни договор», вот что было когда-то выбито на щите древнего юстициарского ордена^[7]. Но если юстициар обращает силу во зло, например способствует разрушению договоренностей или еще как-то противоречит собственной магии, то… она так или иначе извращается, – под конец Витольд немного сбился и стушевался.

Соболевский молчал, задумчиво глядя на него, и не торопился ни опровергать, ни подтверждать его слова. Александр ринулся на выручку: шагнул вперед и, разом привлекая к себе взгляды, поспешно заговорил:

— Юстициар скрепляет добровольный договор, правосудный приговор, закон на благо страны и служит им опорой. Но если он вступает в преступный сговор, в дурной замысел, – его сила служит порабощению. Рабами, несущими на себе тяжелый груз, чувствуют себя те, кто подпал под такой договор или контракт. – Александр украдкой перевел дух, втайне радуясь, что потратил часть лета на чтение книги «О смертях и гибелях юстициарских».

От того, что они с Витольдом сейчас наговорили, в комнате точно не стало уютнее: наоборот, будто бы похолодало сильнее, а мертвенный свет от пожелтевшей бумаги начал казаться ярче. Витольд смотрел на Соболевского явно в ожидании пояснений, Тулупов, хмурясь, рассматривал какой-то затейливо исписанный и украшенный полудюжиной виньеток лист под колпаком. Остальные студенты не приближались: предпочитали держаться поближе к двери, через которую все они сюда пришли.