Книга Корпус тайных наук, страница 32 – Саша Мирович

— Да нет же, Федя, я… – Алексис попытался перебить, но ему не позволили.

— Тогда просто дай мне поупражняться. Не ищи подвигов и приключений там, где их нет. Мне просто нужно сосредоточиться, а не обсуждать, что со мной не так, – аккуратно сложив листок пополам, он спрятал его за пазуху и бледно улыбнулся Алексису: – Спасибо за сонет. Встретимся за завтраком.

Трудно было точнее сказать: «Проваливай-ка, душа моя» – и не поссориться при этом, так что Алексис потоптался немного посреди чужой комнаты, невесело вздохнул и пошел прочь. Уже в коридоре он дал себе волю: от души пнул дверной косяк и последними словами обругал себя.

Все испортил! И окончательно убедился, что это самое «все» существует. Вот только без Жанно с его спокойствием и умением заговорить хоть медведя-шатуна или без Тоси с его мягкостью и чуткостью этого дела не решить. Придется, видно, вернуться с подмогой, может, хоть тогда Федя послушает.

Алексис постоял еще немного у двери друга, потом покосился на дверь Тоси и в конце концов, досадливо махнув рукой, зашагал прочь. После, все после, сейчас лучше глотнуть утреннего ветра, дать мыслям проясниться, унять тревогу, которая все никак не отвяжется.

Парк встретил его прозрачным воздухом, зябким холодом, который пробирался под мундир, и высоким, уже рассветным небом. Ночью ветер прошелся по аллеям безжалостно, многие листья сорвал и расшвырял по обочинам, и теперь было уже невозможно обмануться, солгать себе, что теплое время еще здесь, что лето медлит где-то рядом, за порогом.

Алексис, выросший в Псковской губернии, привык к порывистой манере осени здесь, в пасмурных северо-западных краях, вступать в свои права за одну ночь. И все-таки, несмотря на то, как часто ему случалось просыпаться и видеть за окном изменившуюся вмиг округу, его не оставляло чувство, что так творится некое особенное, недоступное человеку волшебство. Осень, спеша, меняя лошадей в обход царских фельдъегерей, въезжает во двор, и разом забываешь о расслабленной легкомысленности лета. Собираешься душой и телом, понимаешь: наступила пора сосредоточенности, серьезности, пора дел, сложных задач и напряжения ума, и так будет до самого Рождества. Алексис все еще не разобрался, по душе ли ему эта осенняя строгость, но неизменно на свой лад подчинялся ей.

Так было и сейчас. Он шел по аллеям, при каждом порыве ветра сильнее втягивая голову в плечи, подбирал на ходу желтые и красноватые листья и думал о том, как все меняется. Как трудно признавать: этот год не только для того, чтобы радоваться жизни, пробовать новое и указывать Тулупову его место. Нужно еще разобраться, что за мрачная тень у Феди за плечами. Нужно проявить себя у профессора Овинова, стихотворца, нужно показать и отцу, и его друзьям, и дяде: он, Алексис, знает, что делает, и достоин своих стремлений. Он, черт побери, правда достоин! И если в конце учебного года их ждут экзамены по всем наукам, он сумеет показать, что такое магическое слово и на что оно способно!

Последние мысли заставили расправить плечи и выше вскинуть голову. Алексис мимолетно улыбнулся, ускоряя шаг, сощурился на проглянувшее над головой солнце. Ни в какую магию он не верил так страстно, как в ту, которую считал единственно своей, – магию стихотворчества, давно живущую в тени, несерьезную в глазах столь многих. Для этих многих странна такая вера и преданность, но ему давно не привыкать, и за предмет своей страсти он будет хоть спорить безудержно, хоть драться в самом отчаянном поединке.