Книга Корпус тайных наук, страница 30 – Саша Мирович

Алексис вцепился пальцами в волосы, давно уже стоявшие дыбом.

— Дождь шумит. Ветер шумит… – проговорил он вслух, отрывисто и зло, словно и непогода была как-то причастна к его тревоге.

Несколько секунд он стоял посреди тесной комнаты, глядя, как осиновая ветла отчаянно бьется в окно и по стенам в свете свечи скользят уродливые длинные тени. Взмахнул руками, отгоняя подступивший ночной страх, и метнулся к столу. Он умеет лучше всего именно это – слова и рифмы. За время их дружбы они выручали уже не раз и Тосю, и Федю, и даже приносили облегчение Жанно, привыкшему спасать себя без чужой помощи. Нужно просто собрать разбегающиеся мысли и отогнать усталость, сплести нужные слоги, точно найти формулировки и в конце, на последней строфе, вплести в строчки жизнь, чтобы они обрели колдовскую силу. Он ведь умеет, он знает как, лучше многих, если не всех.

Алексис прерывисто вздохнул, прикусил перо. Виски понемногу наливались болью, но он отодвинул ее подальше, склонился над исчерканным уже листом бумаги, и строчки, которых он добивался от себя с вечера, наконец полились.

Пламя свечи дрожало, норовя совсем потухнуть. Белую манжету и пальцы, впившиеся в перо, пачкали чернила. Усиливался дождь, а его шуму вторила ветла:

«Дождь шумит, ветер шумит. Дождь шумит, ветер шумит».

Алексис, захваченный водоворотом слов, едва осознал, как поставил последнюю точку, и вовсе не заметил, как, опустив отяжелевшую голову на стол, забылся чутким, беспокойным сном.

* * *

Утро началось для Алексиса необычно рано: повар Яков решил, что нечего ждать рассвета, можно и прямо сейчас во всю силу легких вразумить молочника, привезшего целую бочку кислого молока. Дело, как уяснил из зычных воплей Алексис, невиданное.

Оторвав голову от стола, он некоторое время рассматривал розовеющее небо над парком и вникал в детали молочной пьесы, но вскоре подхватился с места. Да что же сидеть-то, когда некогда сидеть! Надо успеть до завтрака умыться, оборотиться человеком и поймать Федю до того, как он застегнется на все пуговицы – во всех смыслах.

Поливая ледяной водой голову, Алексис думал обо всем разом: как перехватить друга первым, как получше вызвать его на разговор, наконец, как дать ему понять, что Тулупов не уйдет от справедливой мести. Потому как неважно, что там у Феди за беды с магией, а этот среднерусский павлин их подогревает, будто взрыва хочет! Ради одного только удовольствия и развлечения! Что, как не это, заслуживает такой взбучки, как ему и не снилось?! Вот!

Меньше чем через четверть часа Алексис, хлопнув дверью, вылетел из комнаты – сорочка распахнута на груди, волосы влажные, мундир небрежно накинут на плечи, в руке зажат мятый листок со стихотворением. В голове хоровод мыслей, норовящих то пойти в пляс, то напрочь перепутаться между собой. Студент, способный одним своим видом любого наставника удручить и навести на мысль, что в Корпусе что-то безнадежно не так с дисциплиной и этикетом. Но до этикета ли тут, когда любимый друг погибает?!

Остановившись у знакомой двери, Алексис настойчиво забарабанил в нее:

— Федя! Федя, это я! Ты уже проснулся? Проснись немедля! – Выждав немного, он постучал снова: – Довольно спать, проспишь все лучшее! Вставай, я покажу тебе октябрьское солнце!