Онлайн книга «Адмирал Империи – 61»
|
Другой — седой старик с орденской планкой на груди — решил, что возраст, заслуги и регалии защитят его от «хамов в броне». Он остановился посреди прохода, загородив дорогу, и воздел руки: — Я — почётный сенатор! Герой Второй войны с Халифатом! Кавалер ордена Святого Георгия! Вы не смеете… Космопех не стал слушать. Штык описал короткую дугу, срезав край мантии и опалив седую бородку. Старик завизжал — тонко, по-женски — и присоединился к бегущим, забыв о своих орденах и заслугах. Третья — молодая женщина с надменным лицом и бриллиантами в ушах — попыталась прорваться через строй силой. Она толкнула ближайшего космопеха обеими руками — безрезультатно, всё равно что толкать каменную стену — и закричала: — Вы за это ответите! Мой муж — генерал Корнийчук! Он командует третьим корпусом! Он вас всех… Она не закончила. Штык «морпеха» в душе не ведающего о генерале Корнейчуке и его третьем корпусе мелькнул у самого её лица, обдав щёку дамы жаром. Несколько волосков на ее пышной прическе быстро затлели. Женщина икнула и бросилась прочь так быстро, что потеряла обе туфли и половину украшений. Зал пустел на глазах. Сенаторы выбегали через центральный вход, вываливались из боковых дверей, выпрыгивали через окна первого этажа. Некоторые умудрялись протискиваться через служебные выходы, о существовании которых, вероятно, не подозревали до сегодняшнего дня. Их мантии развевались, их крики разносились над площадью, их лица — перекошенные от ужаса — мелькали в объективах камер. Мещерский остался одним из последних. Он стоял у своего председательского стола, вцепившись в край столешницы побелевшими пальцами. Его лицо было серым, как пепел сгоревших надежд. Глаза — расширенными от ужаса, который он пытался скрыть за остатками достоинства. Но руки выдавали его — они тряслись, как у больного лихорадкой. Агриппина Ивановна подошла к нему. Остановилась в двух шагах. Посмотрела в глаза — спокойно, без торжества и без злобы. — Уходите, председатель, — сказала она тихо. — Пока я не передумала насчёт «без жертв». Мещерский открыл было рот — хотел что-то сказать, какую-то последнюю колкость, какой-то прощальный укол. Собрать остатки гордости для финального жеста. Но слова не шли. Впервые за всю политическую карьеру он не смог найти нужных слов. Вместо этого он развернулся и посеменил к выходу. Медленно, стараясь сохранить хоть какую-то видимость достоинства. Спина прямая. Подбородок поднят. Шаги размеренные. Но руки-то тряслись и точно не от старости. И это видели все… Толпа на площади видела всё. Видела, как сенаторы — те самые люди, которые должны были стать ядром сопротивления, символом борьбы, надеждой на спасение — выбегали из здания, как перепуганные мыши из горящего амбара. Спотыкались на лестнице, падали, поднимались и бежали дальше, не оглядываясь. Кто-то потерял мантию. Кто-то — парик. У кого-то была прожжённая одежда и покрасневшая от ожогов кожа. Журналисты снимали этот позор с профессиональным усердием. Их камеры фиксировали каждую деталь: испуганные лица, трясущиеся руки, потерянную обувь, разорванные мантии. Комментаторы — те из них, кто ещё осмеливался говорить в прямом эфире — захлёбывались словами, не зная, как описать происходящее. Толпа молчала. Не кричала лозунги, не размахивала плакатами, не скандировала имена. Просто стояла и смотрела, как рушится всё, во что она верила — или притворялась, что верит. |