Книга Эпифания Длинного Солнца, страница 410 – Джин Родман Вулф

Шелк с Синелью кивнули.

— Священнослужители принимают обет целомудрия. Но целомудрие сверх меры сурово для многих даже с поддержкой братьев во клире. Однажды он по секрету, как друг другу, признался мне, что взял в любовницы домоправительницу.

— Но не… э-э… не под Печатью, а?

Безволосая голова Кетцаля качнулась на длинной шее.

— Об исповеди я, хоть и исповедовал его раз-другой, говорить не хочу и не стану. Случилось это за ужином, присутствовали на коем лишь он да я. Будь он жив, я не стал бы говорить всего этого, однако, умерший, сам он засвидетельствовать чего-либо не способен. Далее он представил мне эту женщину и попросил позаботиться о ней в случае его смерти.

— Если она была моей матерью, ты этого не сделал, – заметила Синель.

— Не сделал. Не сумел ее разыскать. По-своему миловидная, она, однако ж, была лишь невежественной прислугой. Простушкой из низших слоев. Меня явно не любила и, кажется, изрядно боялась. Поскольку, еженедельно греша прелюбодеянием, полагала сей грех неискупимым.

— Но ты начал искать ее, едва услышал о гибели кальда Чесучи? – спросил Шелк.

— Именно, патера кальд. Хотя не так усердно, как следовало, поскольку она-то осталась жива, однако я ее не нашел.

— Да, теперь и я ее припоминаю, – подал голос Лори. – Жена садовника. Заведовала кухней и стиркой. Мужеподобная этакая.

Кетцаль холодно кивнул.

— Того самого типа, что приводил его в восхищение, а он оказался из тех, какие нравились ей.

— А этот олух, садовник, – начал Чистик, – он что ж…

— Брак по уговору, оформленный моим протонотарием за пять минут. Об одинокой женщине во дворце Чесучи наверняка пошли бы толки, а его садовник, добрый человек, усердный труженик, был горд считаться человеком семейным, завоевавшим сердце женщины недюжинной красоты. Полагаю, она оседлала его немедля. Мне думалось, что после смерти Чесучи оба начнут искать новый найм, и решил приготовить для них места в наших службах, но просчитался. Просчитался и только теперь, благодаря патере кальду, узнал, что они сделались нищими, а в то время счел умершими. Рассудил, что им, знавшим нечто о гибели Чесучи, навеки заткнули рты.

— Вообще-то мы жерухой торговали, – уточнила Синель, – но если кто просто денег подкинет, тоже, ясное дело, не отказывались. Ну и я обычно то попрошайничала, то на побегушках по мелочи, а со временем… – Осекшись, она сглотнула. – Со временем узнала, что за кой-какие штучки мужчины полкарточки готовы выложить. Полкарточки, а? Для нас – целое богатство. Неделю есть досыта можно.

С этим она вызывающе оглядела слушателей.

— Как говорится, кровь свое слово скажет, – с улыбкой заметил Лори.

— Кровь уже ничего не скажет, – объявил Шелк. – Кровь мертв… а убил его я. Но будь Кровь ныне жив, он мог бы рассказать, как прибыльно для начала угощать ржавью девушек из заведения Орхидеи, а после продавать ее им, дабы они постоянно нуждались в деньгах и посему оставались там, пока они с Орхидеей не выгонят. Ну а позволение возить в город ржавь и прочие подобные зелья он получил от Аюнтамьенто, в обмен на услуги, скажем так, криминального толка.

— Я ее тоже, бывает, нюхаю, – призналась Гиацинт, – и все говорю себе: если Синь завязать смогла, значит, и я смогу. Надеюсь, так оно и выйдет… только очень уж это трудно. Если кто скажет: легко, мол, – не верь.