Книга Литания Длинного Солнца, страница 97 – Джин Родман Вулф

Шелк кивнул.

— Ясное дело, у меня имелись на него планы. Планы очень даже прибыточные. Однако на нем свет клином не сошелся, и потому вот тебе мое предложение. Ты говоришь, твой мантейон бесценен. Бесценен… это же целая прорва денег! – Облизнув губы, Кровь сузил глаза, устремил взгляд в лицо Шелка. – И я, деловой человек, извлекающий чистую прибыль откуда только возможно, но никого, вот те слово-лилия, никого не обжуливая, не жадничая, говорю: остановимся посередке. Заплатишь мне вдвое против того, что заплатил я, и мантейон твой.

Шелк раскрыл было рот, но Кровь поднял кверху ладонь.

— Погоди. Давай сначала в точности как фартовый с фартовым вопрос обкашляем. Я уступаю тебе мантейон ровным счетом за двадцать шесть тысяч. Все расходы на мне. Никаких фокусов, никакого раздела собственности. Двадцать шесть тысяч, и он твой. Твой целиком.

С каждым его словом возносившиеся все выше и выше надежды Шелка рухнули, рассыпались в прах. Неужто Кровь всерьез считает его богачом? Ну да, кое-кто из мирян действительно думает, будто авгуры все поголовно богаты…

— Я ведь уже рассказывал, чем владею, – напомнил он. – За все мое имущество не выручить даже двух сотен карточек. Имущество матери целиком стоило куда меньше двадцати шести тысяч, а после того, как я принял сан, навек перешло в собственность Капитула.

Кровь улыбнулся:

— Знаю, патера. Я не тупой. Еще выпьешь?

Шелк отрицательно покачал головой.

— Ну а я пригублю малость.

Как только Мускус вышел за дверь, Кровь вернулся в кресло, вновь уселся напротив.

— Знаю, знаю: двадцати шести тысяч у тебя нет даже близко. Конечно, проглатывать все, что ты тут наговорил, я подожду, однако, будь у тебя за душой хоть пара тысчонок, ты б там, на Солнечной улице, не торчал. Но ничего: кто сказал, что бедность – это на всю жизнь? Знаешь, глядя на меня, может, и не поверишь, но я сам когда-то был бедняком.

— Отчего же, охотно верю, – возразил Шелк.

Улыбка Крови исчезла как не бывало.

— И из-за этого смотришь на меня свысока. Может, потому и решиться оказалось проще?

— Нет, – отвечал Шелк, – наоборот, гораздо сложнее. Жертвоприношений в нашем мантейоне ты ни разу не посещал – в отличие, кстати заметить, от многих и многих воров, но в глубине души я понимал, что собираюсь ограбить одного из своих, и пошел сюда с великой горечью в сердце.

В усмешке Крови не чувствовалось ни веселья, ни дружелюбия.

— Но все же пошел.

— Как видишь.

— Я вижу куда больше, чем ты думаешь, патера. Гораздо, гораздо больше тебя. Вижу, что ты готов был ограбить меня и что тебе это едва-едва не удалось. Минуту назад ты сказал: я, дескать, по-твоему, так богат, что потеря четырех старых зданий на Солнечной улице для меня пустяки. Может, ты считаешь меня первым богачом на весь Вирон, а?

— Нет, – ответил Шелк.

— Что «нет»?

Шелк пожал плечами:

— Самым богатым из городских богачей я не считал тебя даже во время того разговора на улице, хотя понятия не имею, кто у нас самый богатый. Подумал только, что ты богат, а это вполне очевидно.

— Ну, так я вовсе не самый богатый из городских богачей, – объявил Кровь. – Не самый богатый и вдобавок не самый мутный. В Вироне уйма, уйма народу куда богаче и куда мутнее меня. И большинство таковых, патера, далеко не так близки к Аюнтамьенто, как я. Хочешь верь, хочешь нет, но слова мои запомни и держи в голове.