Книга Волны и джунгли, страница 81 – Джин Родман Вулф

Но если б мне удалось создать такой инструмент, звучал бы он примерно так же, поскольку я постарался бы добиться сходства его звуков с голосом человека, насколько это возможно, а, будучи великим мастером, каким некогда мечтал стать, сумел бы достичь многого… и тем не менее от полного сходства остался бы очень, очень далек.

В точности так же обстояли дела и с голосом Матери. Звучал он прекрасно и жутковато, словно цитра Мольпы, и, хотя в действительности, насколько я мог судить, доносился отнюдь не из дальних далей, в нем чувствовалось нечто потрясающе, невообразимо далекое. С тех пор мне не раз думалось, что отделяло нас от него не пространство, а время, что тем теплым, погожим вечером нам довелось услышать песнь древностью даже не в сотни – в тысячи лет, звучавшую точно так же во времена юности Короткого Солнца Синего, принесшую к нам из-за пустынного моря боль утраты, тоску, всей глубины которой не выразить, не передать моими убогими словесами.

Нет, нет, не передать ни за что, даже если б я смог прошептать их вслух и шепот мой донесся бы к тебе, в будущее, а уж тем более – так, как мне приходится разговаривать с тобою сейчас, при помощи безотказного черного пера из крыла Орева.

С подобной задачей не справиться перу ни одной птицы, когда-либо летавшей по небу.

* * *

Больше той ночью не произошло ничего – по крайней мере, ничего, заслуживающего подробного описания. Пение мы с Малышом слушали не один час, а сейчас, когда я вспоминаю обо всем этом, мне кажется, будто продолжалось оно не менее половины ночи. Как бы там ни было, до утренней зари оно стихло, и даже не просто стихло, но завершилось, словно певица умолкла, допев песнь до конца. Примерно в то же время окончательно утих легкий ветерок, с каждым часом все медленнее гнавший нас сквозь заросли морской травы, после чего шлюп замер практически без движения, лениво поводя носом то вправо, то влево, и перестал даже отзываться на повороты румпеля. Я, как и задумывал с самого начала, просидел с Малышом до ростени, а после большую часть утра продремал, вытянувшись под фордеком. Малыш, следовало полагать, уснул тоже, но спал так чутко, что шлюп, можно сказать, не оставался без присмотра ни на минуту.

Проснувшись, я обнаружил, что мы куда ближе к невысокому зеленому острову, чем мне представлялось.

«Дунет ветер как следует, пойдем дальше, на поиски Пахароку, – решил я, – но если Мольпа, что куда вероятнее, расщедрится только на легкое, неустойчивое дуновение, свернем к острову, причалим и подождем перемены погоды».

До острова мы, порой подгоняемые непродолжительными легкими бризами, а порой (не менее часто) одолевая другие, чинящие нам препятствия, мы добрались только к полудню. Выпрыгнув из шлюпа, чтобы ошвартоваться, я оказался на влажном упругом дерне – на дерне, только не травяном, тянувшемся ярко-зеленым ковром не просто к кромке соленого моря, но и за ее пределы, уходя под воду там, где его разорвал и примял наш форштевень, на значительную глубину. Вокруг – ни деревца, ни пенька, ни камня… как же крепить швартовы? Поразмыслив, я заострил пару зеленых сучьев, раздобытых вчера вечером на дрова, при помощи третьего вогнал их поглубже в дерн и пришвартовал шлюп к ним.

Остря и вбивая сучья, я спорил с самим собой насчет Малыша. Безвылазно проторчавшему в заточении, на борту, не одну неделю Малышу явно не терпелось сойти на берег, а я, хоть поначалу решил оставить его на страже, глядя вокруг по меньшей мере на целую лигу, никого, способного покуситься на наш шлюп, не замечал. Наконец я решил соблюсти осторожность вопреки всем соблазнам, строго-настрого наказал Малышу не сходить с места, вынул из рундука пулевое ружье и отправился на прогулку один.