Книга Волны и джунгли, страница 302 – Джин Родман Вулф

— Еще как найти. Сама знаешь.

— Прежде чем начинать разговор об историях…

— Тр-реп, тр-реп, р-разговор-ры, – каркнул Орев с моего плеча.

— Прежде чем обсуждать истории, я хотел бы узнать кое-что о твоих донесениях. Скажи, Фава, сколько раз ты побывала в Сольдо, у дюко Ригольо?

Фава забормотала что-то себе под нос, загибая пальцы.

— Девять.

— Инканто, да она ж только что говорила, будто была там позавчерашней ночью! – выпалила Торда. – Вранье это все: когда вы с хозяином в город поехали, она здесь была, и на следующее утро тоже дома была, к завтраку вышла!

— Верно, – кивнул я, – но давай пока что, на время, примем это за правду.

— Да ведь так быстро ни один конь не поскачет!

— Твар-рь… летать! – взвившись в воздух и облетев комнату, пояснил Орев. – Др-рянь!.. Сквер-рная!

— Вернись, безмозглая птица. Так вот, Фава, бывая у дюко, ты наверняка разузнала немало полезного для Инклито, а каким образом сообщала все это ему?

— Никаким… ну, почти. Как я могла бы?.. Он ведь узнал бы обо всем.

— Как? Это прекрасно понимаем мы оба. Тебе же не обязательно постоянно прикидываться Фавой. В каком виде ты являлась к дюко?

— В этом же. Как сейчас.

Ни в коей мере того не желая, я представил себе, как она должна была выглядеть той ночью: на голове все тот же светло-русый парик, удлиняющиеся, прибавляющие в ширине руки туго натягивают свободные хлопчатобумажные рукава платья, обращаясь в крылья…

Торда, подавшись вперед, впилась в Фаву пристальным взглядом.

— Под ярким солнцем ты, пожалуй, сумела бы разглядеть чешую, оттого она носит с собою зонтик, – пояснил я. – Здесь, в комнате, думаю, не разглядишь ничего – ну, разве что глаза у тебя гораздо зорче среднего.

— Ни разу еще так близко их не видела…

— И сейчас не видишь. Фава, не желаешь ли ты показаться Торде – а заодно и Море – в природном обличье?

— Если ты требуешь, надо думать, придется.

— Нет, вовсе не требую. Только спросил, не желаешь ли.

Фава отрицательно покачала головой.

— Как видишь, они способны придавать себе изрядное сходство с нами, – продолжил я, обращаясь к Торде, – и даже мыслить по-нашему. Однако сердца их запятнаны злом. Хотя тут, наверное, лучше сказать, что в них есть черта, кажущаяся злом человеческим существам вроде нас, обертон черной злобы, коренящейся в природе любых пресмыкающихся.

— Нам кажется, – начала было Фава, – что…

Я поднял ладонь.

— Прежде чем говорить, подумай дважды.

Фава кивнула.

— Я только хотела сказать, что нам наши поступки кажутся правильными, справедливыми, точно так же, как и тебе или Море кажутся справедливыми ваши, даже если вы поступаете несправедливо.

— Этот-то обертон злобности в сердце и помешал тебе сообщить Инклито разузнанное о планах врага, хотя Инклито приютил тебя и обходился с тобою как с гостьей. Мало этого, именно он побудил тебя предложить дюко свои услуги. Я же надеюсь по возможности, хотя бы немного, выровнять соотношение сил.

— Я помогу тебе, – объявила Фава.

— Так это и есть вся причина? – спросила ее Мора. – Драгоценности ты, значит, выбрасывала… значит, все дело только в том, что ты не любишь нас?

— Тебя – люблю, – заверила ее Фава.

— Если это правда, – вмешался я, – тебе нужно оставить ее. Ради ее же блага. Уверен, ты сделала здесь немало добра, однако сейчас начинаешь вредить, а со временем причиняемый тобой вред только усугубится. Помни, пожалуйста: меня здесь через неделю – ну, может, через месяц – не будет, но Мора-то с Тордой останутся. Останутся, зная, кто ты. А ты Мора, пойми вот что: при всей любви Фавы к тебе я не вправе упускать из виду ее антипатию к прочим человеческим существам, с которыми ее сводит судьба, – не только к твоему отцу с бабушкой, но и к Торде, и к Онорифике, и ко всем знакомым ей жителям Бланко.