Книга Волны и джунгли, страница 268 – Джин Родман Вулф

Мора отрицательно покачала головой.

— Тебе кажется, что жизнь обошлась с тобой несправедливо. Нет, это не вопрос. Мою правоту подтверждает все сказанное тобой нынче утром. Знаю, твоя мать погибла, оставив тебя совсем крохой, а это тяжелая, крайне тяжелая утрата. В этом смысле я тебе искренне, глубочайше сочувствую. Однако во всех остальных отношениях твоя участь гораздо лучше средней.

— Я с этим не согласна!

— Естественно, не согласна. С этим не соглашается почти никто. Скажи, Мора, что, по-твоему, честно?

— Чтоб все были равны.

— Все и сейчас равны меж собой. Будь добра, послушай меня внимательно, а не захочешь, можешь встать да уйти. Прошлым вечером кто-то сказал, что бегаешь ты быстрее всех прочих девочек и всегда побеждаешь, когда у вас в палестре бегают наперегонки. А говорила об этом, по-моему, Фава…

— Др-рянь твар-р-рь! Сквер-рная! – вставил Орев.

— …сама бегающая из рук вон плохо.

— Бегать она не может вообще, – поправила меня Мора. – У нее что-то с ногами, и потому от состязаний она освобождена.

— Честны ли ваши состязания и вправду ли ты их выигрываешь?

Мора кивнула.

— А отчего же они честны?

— Все начинают с одной черты.

— Да, но одни девочки бегают быстрее других, а значит, выигрывают наверняка. Представь, насколько бесчестным все это кажется проигравшим! Нет, Мора, в жизни есть лишь одно правило, и каждый подчинен ему в равной мере – и я, и все девочки из вашей палестры, и даже Фава. Правило это гласит: каждый из нас вправе пользоваться всем, чем одарен. Твой отец одарен ростом, силой, острым умом и добротой. Всем этим он пользуется по праву, а те, кому от этого хуже, не вправе сетовать: ведь твой отец играет согласно правилу.

— Папка беднякам помогает.

— Человек… Хор-роший!

Я согласно кивнул.

— Нисколько не удивлен. Некоторые возмущаются этим, негодуют, однако он помогает им все равно.

Глаза Моры слегка округлились.

— А ты откуда об этом знаешь?

— Некоторые, когда им больно, готовы бить в любую цель, подвернувшуюся под горячую руку, только и всего. Если ты этого еще не усвоила, то вскоре усвоишь. Как и все мы.

— А я… я тоже так делала?

— Суди сама, Мора. Одно время мне довелось быть судьей, но здесь-то я не судья. Прежде чем начать разговор о серьезном – а у меня есть, о чем поговорить с тобою всерьез, – прошу, поразмысли вот над чем. Допустим, ты не такова, как сейчас, а невелика ростом, миловидна – то есть на вид в точности как Фава. Подумай: что, если твой отец усомнился бы, вправду ли ты его дочь? Что, если в таком случае твоя жизнь стала бы гораздо, гораздо менее радостной?

Мора, сложив на коленях широкие пухлые ладони и опустив голову, снова надолго умолкла.

— Такого мне никогда еще в голову не приходило, – в конце концов сказала она.

— Но теперь-то ты над этим, вне всяких сомнений, подумаешь.

То, о чем я собирался завести речь дальше, всерьез угрожало жизни сидящей передо мною девочки, и посему мне пришлось подождать, убедиться, что голос не дрогнет в самый неподходящий момент.

— Некогда, Мора, я знал одну женщину по имени Склеродерма. Коротышку, каких поискать. Ты в свои годы уже намного переросла ее. При этом она была невероятно толста, гораздо толще тебя, нисколько не симпатична с виду. Люди над ней потешались, отпускали шуточки, а она смеялась, хохотала громче всех и сама над собою подшучивала… да и над другими, правду сказать, тоже. Все мы считали ее особой весьма забавной, и в большинстве своем любили, и чувствовали за собой некоторое пусть невеликое, но превосходство.