Книга Волны и джунгли, страница 267 – Джин Родман Вулф

Подожди только, перечитаю сначала написанное минувшей ночью.

Вижу, кое-какие материи остались незавершенными – прежде всего, насчет писем: час был уже поздний, и я порядком устал. Вот они. Инклито пишет крупно, размашисто, толсто очиненное перо в его руке выписывает вензеля, рубит, оставляя на бумаге широкий гагатово-черный след:

К Инканто, Дорогому Моему Брату

Ты не поверил, когда я предложил тебе поселиться у нас. Мать велит не отступаться, настаивать на своем. Ну как, достаточно я настойчив?

Переезжай к нам. Это я и от себя пишу, и от матери. Она уже комнату для тебя приготовила собственноручно, а меня скоро вовсе с ума сведет.

Так что собирай пожитки и приезжай.

Любой из наших поселенцев тебя отвезет или хоть одолжит лошадь. Не откажет никто.

Не явишься после обеда, приеду за тобой сам.

Инклито

Почерк Фавы – сплошные каракули, местами настолько крив, что некоторых слов почти не разобрать:

К Инканто, в писчебумажную лавку на Водной улице

Раджан!

Сказанное мной прошлой ночью истинно и нынче утром. Ты знаешь меня лучше, чем кто-либо еще, и посему мне крайне не хочется с тобой ссориться. Дождись меня сегодня, после обеда, у академии, и скажи, что мы с тобой друзья. Я буду так рада! Если хочешь, можешь даже поехать вместе с нами к Море. Места у них в доме полно, Инклито с Саликой придут в восторг, а ты сам убедишься, что тревожиться тебе не о чем. Салика точно следует всем твоим указаниям, но надобности в этом нет, понимаешь, Раджан?

Твой верный навеки друг,

Фава

О разговоре с Морой я написал немало, однако кое о чем умолчал: пришлось, так как в опущенных местах речь шла о материях столь личных (не для меня, для нее), что пересказывать это с моей стороны непорядочно. Тем не менее описание вышло чересчур рваным, и среди выпущенного имеется то, что следует поместить на бумагу.

— Бабушка, – сказала она, – то и дело твердит, как горько жить замужем и каким ужасом обернулись замужества для нее самой. Замужем она побывала пять раз и пережила мужей всех до единого. Отец папки из них даже не последний. Послушать ее рассказы, так замужество – просто жуть, а вдовство еще хуже, но я-то понимаю: она все это говорит, полагая, что мне замужем не бывать никогда, и не хочет, чтоб я горевала… однако мне все равно горько.

— Семейным парам, Мора, горестей в жизни хватает с избытком, – сказал я в ответ. – Как и холостякам. Однако и в том и в другом положении имеется немало радостей, а если так, что толку винить во всем – или, наоборот, восхвалять – брак либо одиночество?

Собственные рассуждения заставили меня вспомнить о майтере Мяте, однако о ней я не упомянул ни словом.

— А я хочу выйти замуж.

— Вот как? Вправду?

— Да, и как можно скорее. За того, кто полюбит меня на всю жизнь.

— Хор-рошая девочка! – заметил Орев.

— Тебя любят и отец с бабушкой, однако ты винишь их в том, что несчастна.

Стоило мне напомнить об этом, Мора на время умолкла, а я, видя, что она задумалась, не спешил нарушать молчание.

— Если б я сильней походила на других девчонок, девчонок из поселения, то и нравилась бы им больше.

— А может, и меньше. Живи ты здесь, в поселении, рядом с ними, твой рост и сила, неторопливая речь при остром уме, а после, когда подрастешь, и внушительное, чувственное лицо смущали бы их буквально на каждом шагу. Я пришелся по сердцу твоему отцу, и посему все местные поселенцы держатся со мною почтительно, но… Уважали б они меня в той же мере, если бы я родился где-нибудь в трех улицах отсюда?