Книга Волны и джунгли, страница 264 – Джин Родман Вулф

— Откуда же ты все знаешь?

— Догадалась.

— Видела ли ты ее хоть раз не… не в виде Фавы?

— Нет, – все так же, шепотом, ответила Мора, но тут же изрядно повысила голос: – Не видела и не хочу. Не хочу.

— Не думай, Мора, я ни в чем тебя не виню. Мало этого, один ингум был мне сыном. Способна ли ты в такое поверить?

— Нет, – повторила Мора.

— Однако ж это тоже чистая правда. В случае с Фавой ты долгое время даже не подозревала, кто она такова, а после, должно быть, еще дольше колебалась да сомневалась. Со мной получилось не так. Мне всерьез угрожала неминуемая гибель, а он помог мне и показался в настоящем, в собственном виде… а я перепугался настолько, что даже не счел это странным.

— Вот и я тоже в беде была.

— Знаю, и по сей причине – одной из многих – не желаю Фаве сожжения.

— С трудом представляю себе, чтоб ты чего-нибудь испугался. Чего угодно. Тебе правда было страшно?

Я мысленно вернулся в приснопамятную яму. Казалось, с тех пор миновали бессчетные годы.

— Пожалуй, к тому времени я уже смирился со смертью. Утратил все… почти все надежды, однако испуган был крайне.

— По-твоему выходит, мне нужно спровадить ее из дому.

Я кивнул.

— Но тот же помог тебе…

Я кивнул вновь.

— И в тот раз, и не только. Видишь ли, после этого он остался со мной. С нами. Другие принимали его за мальчишку примерно твоих, Мора, лет. А я видел ингума. Такова была часть нашего уговора – что он не станет обманывать меня, как обманывал остальных. Когда мы с родным моим сыном поднялись на борт посадочной шлюпки, которая повезла нас к Зеленому, он тоже отправился с нами. В то время я ненавидел его той же ненавистью, какой проникся к нему еще на борту моего шлюпа. Понимаешь, храбрые люди насмехаются над тем, чего боятся, вот и он насмехался надо мной.

— Она меня не боится.

— А зря. Зря. Согласно твоим же словам, стоит тебе рассказать обо всем отцу, он велит сжечь ее заживо.

— Он ее тогда сам сожжет, только она знает: я не проболтаюсь. А откуда обо всем узнал ты?

— Прежде всего, из рассказанной ею истории. В ней, понимаешь ли, имелось второе дно, множество оставшегося недосказанным. Твой отец – быть может, сам того не сознавая – почувствовал это не хуже меня. Помнишь, как он опешил из-за того, что мальчуган в ее истории не вернулся к родным?

Мора кивнула.

— Нас исподволь подводили к уверенности, будто он побоялся, как бы мать, в отчаянии задумавшая погубить его, не попробовала погубить его снова. Однако на правду это не походило нисколько, отчего твой отец, как и я, отверг эту мысль без раздумий. Суди сама: мальчишка настолько мал, что не знает собственного имени. О намерениях матери такой малыш мог иметь разве что самое смутное представление и начисто позабыл бы о случившемся спустя день-другой. Затем Фава намекнула, что он убегал от Прежних, а те раз за разом излавливали его снова. Столь явная нелепость, как зачастую случается с нелепыми объяснениями, сделала истинное объяснение очевидным.

Мора кивнула снова.

— Каково же истинное объяснение, Мора? Я тебе этого не скажу. Скажи мне сама, каково оно?

По мясистым, округлым девичьим щекам потекли слезы.

— По-моему, этого вовсе не было.

— Девочка… плакать, – пробормотал Орев.

— По-моему, Фава все это выдумала!

Какое-то время мы помолчали.