Книга Волны и джунгли, страница 193 – Джин Родман Вулф

Спроси ты о сем часом раньше, я ответил бы, что был бы очень и очень рад любому знакомому по Ящерице лицу, любому голосу, даже его. Однако действительно увидев и услышав его, я изрядно приуныл. Здесь, в этом чужом, чудесном поселении под названием Гаон, я то и дело твержу себе (и полагаю это чистейшей правдой), что пришел бы в восторг, снова увидев Жилу, как тем вечером, у берега великой холодной реки, струящейся среди холмов восточной стороны Затени, но знаю: если чувства застанут меня врасплох таким же образом – наверняка кликну охрану, велю увести его в сад и отрубить ему голову в любом месте, пришедшемся им по вкусу, только не у меня под окнами. Появись он волею случая, пока Взморник отлучалась на берег в поисках плодов вроде апельсинов с множеством косточек, которые дважды находила на гарях, некогда выжженных лесными пожарами, уверен, я попросту пристрелил бы его, а труп пустил по равнодушным, ленивым водам реки – пусть несет с глаз подальше. Как могло бы обернуться дело впоследствии, на Зеленом, даже не представляю, но…

Но судьба распорядилась иначе. Одним прыжком перемахнув планширь (мне о подобных прыжках остается только мечтать), Жила подсел к нам и замер, в застенчивом восхищении глядя на Взморник.

— Этот молодой человек и есть Жила, старший из моих сыновей, – пояснил я. – Очевидно, последовал за мной с острова Ящерицы, и вот, догнал меня… то есть, конечно же, нас.

Взморник, улыбнувшись Жиле, кивнула.

— Жила, это Взморник, – добавил я.

Жила кивнул ей в ответ застенчивей прежнего.

— Значит, отправился следом за мной, так? Я же просил – мало этого, умолял – остаться дома, заботиться о матери…

— Ага, помню.

— Как ей жилось, когда ты уходил? – мягко осведомилась Взморник. – Как жилось твоим братьям?

— Да после твоего отплытия прошло – всего ничего, – сообщил мне Жила и на пару секунд умолк, во все глаза уставившись на ворсистую, точно мох, замшу, туго обтягивавшую грудь Взморник. – С матерью все хорошо было… и с мелюзгой тоже.

Взморник заулыбалась.

— Но ты же как следует заботился о ней, пока не уплыл, верно?

— Нет, – наконец-то набравшись храбрости обратиться прямо к ней, проворчал Жила. – Это она меня опекала, как всегда. Гляди: отец… Эй! Ты чего?

Я сдернул с пояса меховой верхней рубашки ножны с его охотничьим ножом.

— Вот, возвращаю.

Видя, что Жила не берет протянутого мной ножа, я бросил нож ему на колени.

— А я тебе иглострел вернуть не могу, – признался он, пристально глядя на меня и явно ожидая взрыва.

— Ничего страшного.

— С собой взял. Надо было дома оставить, матери, только вот не оставил… взял с собой, в нашу старую лодку, и не пожалел. Сколько раз пригодился, пока не пропал…

Вздохнув, он повернулся к Взморник.

— Отец хотел заботу о родных мне поручить, и я пару дней пробовал, только делать-то дома оказалось нечего. Он думал, я стану возить бумагу в поселение той маленькой, нашей старой лодкой, не намного больше моей прежней, кожаной. Только лодка текла, на воде не держалась, а как только все вокруг узнали, что он уплыл и мать дома оставил, мать Маргаритки пришла к нам и говорит: они, мол, нашу мать с бумагой в своей рыбацкой лодке когда угодно в Новый Вирон готовы переправлять. А эта, новая лодка, тоже вроде рыбацкой, той, что мы с отцом взяли за образец, когда ее строили, только он ящиков этих, большущих, добавил, чтоб бумага не мокла. Хотя в одном веревки и прочие разности держит.