Книга Волны и джунгли, страница 191 – Джин Родман Вулф

Переводя дух, она оглядела окутанный тенью лес.

— Вот я, как станет темно, и пряталась в одном из тех «спальных» мест. Вода там всегда теплая, спокойная, Матушкой пахнет. Свернешься клубком и спишь спокойно: Матушка же огромная, ничего не боится – наоборот, сама на опасных людей и тварей страх нагоняет. Ты, наверное, думаешь, это ужасно, а мне в то время так не казалось. Наоборот, хорошо было… да как хорошо…

Малыш лежал с нею рядом, примостив лобастую голову на ее бедро и глядя на нее снизу вверх. Казалось, кроваво-алые бусины его глаз изо всех сил стараются изобразить умиление, пусть даже приспособлены самой природой исключительно для безоглядной свирепости.

— Такой же точно казалась мне суша, когда я вообще о ней вспоминала. То есть такой же точно, как темнота. Казалось, на суше всегда темно, а люди, живущие там, на самом деле не люди… не настоящие. Правда, Матушка – тоже не человек, так ведь? Помнишь, ты говорил?

— Помню, – кивнул я, охваченный примерно теми же чувствами, что и Малыш.

— А мне всегда человеком казалась. И до сих пор кажется. Наверное, потому, что в море людьми быть – это… не то, что на суше. Там, под водой, все дело в речи. Умеешь говорить – значит, человек. Настоящий. Потому и она человеком была, и я: в море ведь шума уйма, но внятной речи слышно не так уж много. Ну а в краях вроде того поселения, где мы дожидались базарного дня, столько народу болтает без умолку, что никому лишних разговоров слышать не хочется. Там человеком быть – уже что-то другое… вроде ходьбы на задних ногах.

— То есть куры – тоже люди? – с улыбкой заметил я.

— Нет, еще нужны две руки и две ладони на месте крыльев. Так что я – почти человек… верно ведь?

Умолкнув, она принялась расчесывать длинные пряди золотистых волос, держа гребень во рту, когда для руки находились другие занятия.

— У тебя волосы цвет меняют, – сообщил я.

— Да, когда мокрые. Намокнут, становятся черными.

— А вот и нет. Намокшие, они становятся темно-золотистыми, наподобие того прекрасного древнего золота, которое ты надела для меня, впервые явившись на борт.

— Но если нырнуть поглубже, становятся черными! – с торжествующим смехом возразила Взморник.

— Ну, если нырнуть достаточно глубоко, наверное, да. Однако сейчас они меняют цвет, и каждый новый цвет куда прекраснее прежнего – настолько, что прежний вмиг забывается и хочется, чтоб этот, новый, остался навсегда.

Тут я сделал паузу, любуясь движениями гребня и высветленными им прядями.

— Есть золото настолько бледное, что его нетрудно спутать с серебром, вроде того, подаренного тобой колечка; есть чисто желтое, красное и даже темное – медвяно-темное, словно твои волосы, когда они мокры. В первые дни я думал, что это их естественный цвет.

— Тогда я еще очень много времени проводила в воде, – с грустью протянула Взморник.

— Помню, помню. А теперь боишься воды… даже ловя для нас рыбу. Я же вижу, как ты всякий раз собираешься с духом, прежде чем прыгнуть за борт… отважиться, как говорится среди людей, нырнуть.

— Нет, Бивень, утонуть я вовсе не боюсь. Утонуть я просто не могу, ни за что не могу… и, бывает, жалею об этом.

О чем речь, я, при всей своей бестолковости, понял и как можно мягче заговорил:

— Но утонуть – значит умереть. Неужели возвращение к прежней жизни, в море, настолько хуже смерти?