Книга Злая. Сказка о ведьме Запада, страница 153 – Грегори Магуайр

Ворчун не заметил исчезновения повара. Он свернулся калачиком, скалясь в своём коматозном сне, под боком у Лирра.

Пчёлы впали в загадочную спячку внутри полого обрубка ствола, который путники взяли с собой, чтобы насекомые чувствовали себя как дома. Ворчун, все ещё страдавший от яда пескуна, спал едва ли не целыми днями. Путники, боясь, что их подслушают, почти перестали разговаривать.

К вечеру сосны, наконец, начали редеть, и лес сменился на лиственный. Вокруг появились оленерогие дубы, чьи широкие ветви пропускали больше неба – блекло-жёлтого, тусклого, но всё же неба. А впереди уже виднелся край обрыва. Караван поднялся выше, чем казалось. Внизу раскинулся оставшийся путь через Кумбрийский перевал – ещё четыре-пять дней дороги. А за ним начинались Тысячелетние Пастбища.

Никто не сожалел о том, что теперь появилось больше света и простора. Даже Эльфи неожиданно почувствовала, как у неё отлегло от сердца.

Посреди ночи пришли юнамата. Они принесли в дар сушёные фрукты, пели племенные песни и заставили всех, кто мог, подняться и пуститься в пляс. Их гостеприимство ужаснуло путников больше, чем предполагаемое нападение.

Чем больше Эльфи наблюдала за пришедшими юнамата, тем мягче и уступчивее они ей казались – пугливые и бесстрашные одновременно, как школьницы. По крайней мере, такими они себя показывали. Болтливые, непосредственные, упрямые в споре – они напоминали девушке квадлингов, среди которых она выросла. Возможно, этнически эти народы были некогда родственны друг другу. Длинные ресницы. Узкие локти. Гибкие, почти детские запястья. Вытянутые головы и тонкие, напряжённые губы. Невзирая на чужестранную речь, с ними Эльфаба чувствовала себя как дома.

Юнамата ушли утром, недовольно ругаясь на жидкие яйца за завтраком. Рафики заверил, что теперь от племени не будет проблем. Казалось, он сам был немного разочарован тем, что его услуги не пригодились.

О поваре не прозвучало ни слова. Юнамата, похоже, ничего не знали о его судьбе.

Когда караван продолжил спуск, над ним вновь распахнулось небо – прохладное, осеннее, безбрежное, как раскаяние. Оно тянулось от края до края земли, куда хватало глаз. Равнина внизу по сравнению с горами казалась гладкой, как озеро. Ветер пробегал по ней, чертя узоры, словно выводил что-то на незнакомом языке завитков и полос. С такого расстояния не было видно ни одного животного, хотя кое-где горели племенные костры. Кумбрийский перевал практически остался позади.

Затем прибежал юнаматский гонец, бесшумно касаясь земли кожаными подошвами. Он прибыл с перевала с новостью: у подножия утёса нашли тело. Возможно, оно принадлежало повару; предположительно, это был мужчина, но кожа покойного так распухла от язв, что внешность почти невозможно было различить.

— Это всё пчёлы! – зло воскликнул кто-то.

— О, неужто? – ровно парировала Эльфи. – Они так давно спят. Разве не было бы криков, напади насекомые на человека посреди ночи? Пчёлы что, сначала ужалили его в горло, чтобы опухли голосовые связки? Какие они сообразительные.

— Это пчёлы, – пробормотали снова, и намёк был ясен. Это сделала ты.

— Ах, я и забыла, какое богатое у людей воображение, – ядовито огрызнулась Эльфи. – Поистине нет ему пределов.

И всё же она не расстроилась всерьёз. Ведь Ворчун наконец-то пришёл в себя, и пчёлы тоже пробудились. Возможно, это большая высота на вершине Кумбрийского перевала погрузила их в сон. Нередко Эльфи предпочитала их общество остальным путешественникам. Подобно тому, как пробудились во время спуска пчёлы, чем ближе караван был к равнине, тем бодрее себя чувствовала женщина.