Книга Тень среди лета. Предательство среди зимы, страница 313 – Дэниел Абрахам

— А девушки все еще нет.

Семай тяжело опустился на кушетку, он просто не знал, куда себя девать.

Андат вздохнул и продолжил рассматривать серый пепел и почерневший от времени и копоти металл.

Семай почуял запах дыма. Скорее всего, это был дым кузниц, но разум поэта связал его с погребальным костром, на котором сожгли отца и брата Идаан.

Семай встал, подошел к двери, вернулся, снова сел на кушетку.

— Ты можешь еще ее поискать, – сказал андат.

— А для чего? Чем объяснить эти поиски? Неделя траура на исходе. Думаешь, если бы Идаан хотела со мной встретиться, не прислала бы весточку? Я не понимаю…

— Она женщина. Ты мужчина.

— И что с того?

Андат не ответил. Он словно превратился в каменную статую. Семай попытался проверить, сильна ли по-прежнему установленная между ними связь, но Размягченный Камень никак не реагировал. Ни разу за годы, проведенные вместе, андат не был таким пассивным. Тишина в голове радовала поэта, но он не мог понять ее значение. У него уйма дел, многое надо обдумать, и лишний груз в сознании ни к чему.

— Не следовало мне злиться на Маати-кво, – сказал Семай. – Не стоило так ему перечить.

— Да?

— Да. Надо было пойти к Господину вестей и обо всем рассказать. А я вместо этого пообещал дать Маати-кво пять дней. Прошло уже три, а я не могу ничего предпринять.

— Что мешает нарушить обещание? – возразил андат. – В сущности, обещание – это то, что можно нарушить. Если нельзя, значит это нечто другое.

— Ты исключительно бесполезен, – сказал Семай.

Андат кивнул, как будто что-то вспомнив, и снова замер.

Молодой поэт подошел к окну и растворил ставни. Деревья были по-летнему зелены, а листва так сочна, что Семай даже смог представить, как подкрадывается осень. Зимой сквозь голые кроны он мог увидеть вздымающиеся к небу башни, а сейчас просто знал, что они есть. Семай посмотрел на уходящую к дворцам тропу, подошел к двери, открыл, снова посмотрел на тропу в надежде кого-нибудь увидеть, в надежде встретиться с Идаан взглядом.

— Я не знаю, что делать с Адрой Ваунеги. Не знаю, поддерживать его или нет.

— Не многовато ли проблем ты взваливаешь на меня, исключительно бесполезного?

— Ты ненастоящий, – сказал Семай. – Я будто сам с собой говорю.

Андат взвесил сказанное поэтом и принял позу признания его правоты.

Семай уже в который раз посмотрел на тропу и затворил дверь.

— Я так скоро с ума сойду. Мне необходимо что-нибудь сделать.

Андат не ответил. Поэт затянул ремешки на сапогах, накинул мантию и сказал:

— Жди здесь.

— Хорошо.

Уже на пороге Семай обернулся и спросил:

— Тебя правда ничто не беспокоит?

— Мое существование, – отозвался Размягченный Камень.

Дворцы еще были задрапированы траурными полотнищами, а на улицах слышались только мерный бой похоронных барабанов и скорбные плачи.

По пути Семай то и дело отвечал на приветственные позы утхайемцев. Погребальную церемонию все эти люди провели в светлых траурных одеждах, но теперь, когда неделя подходила к концу, их наряды стали разнообразнее. К белому цвету прибавились желтый и голубой, кто-то и вовсе опоясал красный плащ широким белым кушаком. Никто не отказывался от траура, но очень немногие были с головы до ног облачены в белое.

Семай невольно вспомнил снежную лилию, представил, как она зеленеет, вообразил, как белые бутоны вот-вот распустятся навстречу новой жизни.