Книга Сын, о котором ты не знал, страница 81 – Ева Шах

Он посмотрел на меня долго.

Потом кивнул.

— Хорошо. Тогда скажи мне это через месяц. Тем же голосом. В тех же глазах.

Я отвела взгляд.

Потому что именно этого и боялась.

Что через месяц, когда кризис схлынет, любовь никуда не денется.

Нас выписали через два дня.

Когда мы выходили из больницы, Мирон мирно спал в конверте, а я чувствовала себя так, будто вернулась не просто домой, а с края чего-то очень чёрного и холодного.

Артём всё организовал сам.

Машину.

Лекарства.

Повторный приём.

Даже увлажнитель и термометр в детскую, потому что “этот у вас врёт на полградуса”.

Я смотрела на него и думала о двух параллельных реальностях.

В одной я благодарна.

В другой — бешусь от того, как естественно он снова берёт управление.

И обе были правдой.

Дома, когда мама начала раскладывать вещи, а Мирон засопел в кроватке, мы с Артёмом остались в коридоре одни.

Он снимал пальто. Я держала в руках пакет с выпиской и всё никак не могла уйти в комнату.

— Спасибо, — сказала наконец.

Он поднял глаза.

— За что именно?

— За больницу. За то, что был рядом. За то, что… — я сбилась. — За всё.

Уголок его губ дрогнул.

— Ты умеешь говорить спасибо так, будто это почти обвинение.

Я устало хмыкнула.

— Не придирайся.

Он подошёл ближе.

Слишком близко.

Но не так, чтобы я отступила.

— Я не придираюсь, — сказал тихо. — Просто очень соскучился по тому, что ты разговариваешь со мной без брони.

У меня внутри всё сжалось.

— Это ничего не меняет.

— Я знаю.

— Правда знаешь?

— Нет. — Он усмехнулся коротко. — Если честно, уже ничего не знаю. Но очень хочу узнать, есть ли у нас шанс.

Вот так.

Прямо.

Без красивых ходов.

Без давления.

Именно это пугало сильнее всего.

Я медленно покачала головой.

— Не сейчас.

— Почему?

— Потому что я только начала опять стоять на ногах. Потому что сын только что переболел. Потому что я не могу в это нырнуть, пока не пойму, не захлебнусь ли снова.

Он кивнул.

Слишком спокойно.

— Хорошо.

Я моргнула.

— Что?

— Хорошо, Ева. Не сейчас — значит, не сейчас.

Подозрение вспыхнуло сразу.

— И всё?

— А что ты хочешь? Чтобы я опять начал давить и доказал тебе, что не изменился?

У меня перехватило дыхание.

Он умел бить правдой так, что не оставалось места даже для защиты.

— Я просто… не ожидала.

— Я тоже многого не ожидал.

На секунду мы замолчали.

Потом он наклонился. Совсем чуть-чуть. И поцеловал меня в висок.

Не в губы.

Не туда, где можно сорваться.

А туда, где всегда живёт нежность.

Я застыла.

— До завтра, — сказал он.

И ушёл.

А я так и стояла в прихожей, прижимая к груди пакет с выпиской, и понимала, что от такого Артёма защищаться ещё труднее.

Следующие недели стали самыми странными в моей жизни.

Не самыми счастливыми.

Не самыми ужасными.

А именно странными.

Как будто мы все — я, Артём, Мирон, мама, даже Саша — вошли в какое-то подвешенное пространство, где старые роли уже не работают, а новые ещё не оформились.

Артём больше не давил.

Вообще.

Приезжал к сыну по графику.

Иногда спрашивал, можно ли задержаться дольше.

Если я говорила “нет”, кивал и уходил.

Если я просила привезти что-то из аптеки — привозил без лишнего слова.

Если я была уставшая, забирал Мирона на руки и давал мне спокойно поесть.

Но не лез.

Не трогал.

Не говорил про нас каждый раз, как раньше.