Книга Сын, о котором ты не знал, страница 80 – Ева Шах

— Я не жил эти месяцы, — сказал он тихо. — Просто функционировал. Работа, встречи, бумаги, звонки. Всё на автомате. Пока не узнал о Мироне, мне казалось, что я просто переживаю развод. А потом понял: я вообще всё это время не переживал, я как будто ждал удара, о котором не знал. И когда увидел его… — он сглотнул. — Меня просто разорвало.

У меня защипало глаза.

— Не надо.

— Почему? — Он повернулся ко мне. — Почему тебе всегда можно говорить то, что болит, а мне нет?

Я резко вдохнула.

Потому что если ты начнёшь говорить правду до конца, я не выдержу.

— Потому что я устала от боли, — прошептала я.

— А я нет? — Он усмехнулся коротко, безрадостно. — Ева, я каждый день прихожу в дом, где нет вас. И это как заходить в красивую могилу.

Слёзы подступили так резко, что я отвернулась.

— Перестань.

— Не могу.

— Можешь. Ты же умеешь жить по графику. По протоколу. По правилам.

Он схватил меня за запястье. Не резко. Но твёрдо.

— Думаешь, я так живу, потому что мне это нравится? — Голос стал хриплым. — Я так живу, потому что если позволю себе ещё хоть немного тебя хотеть, тебя любить, тебя трогать, я снова сломаю всё.

Я закрыла глаза.

Потому что его пальцы на моей коже уже были слишком сильным воспоминанием.

— Отпусти.

Он сразу разжал руку.

И это — вот эта способность отпустить по первому слову — почему-то ударила ещё сильнее, чем если бы не отпустил.

Ночью в больнице я почти не спала.

Мирон дремал урывками. Пискнул — я проснулась. Заворочался — уже сижу. В палате было душно. Подушка пахла хлоркой и чужим домом. Артём, кажется, тоже не спал. Я несколько раз видела, как он встаёт, проверяет сына, поправляет одеяло, тихо говорит с дежурной медсестрой.

Под утро я всё-таки провалилась в какую-то рваную дрему.

И мне приснилось то, чего никогда не было.

Наш дом.

Тот самый, в котором мы жили сразу после свадьбы.

Светлая кухня. Весеннее солнце в окне. Я стою с ребёнком на руках, а Артём подходит сзади, целует меня в шею и шепчет:

— Дай мне сына, ты поешь спокойно.

Это было так просто.

Так обыденно.

Так невозможно.

Я проснулась в слезах.

Настоящих.

Тяжёлых.

Мирон спал. Артём стоял у окна с телефоном в руке и, видимо, сразу заметил, что я проснулась.

— Что?

Я быстро вытерла лицо.

— Ничего.

— Опять врёшь.

— Не начинай.

Он подошёл ближе.

Сел на край кровати.

— Сон?

Я удивлённо вскинула глаза.

— Откуда ты…

— У тебя лицо такое только после снов про то, что могло бы быть.

Господи.

Ну почему он всегда так точно?

Я сжала одеяло в пальцах.

— Уйди.

— Нет.

— Пожалуйста.

И, наверное, он услышал именно то, чего я сама не успела скрыть: не злость, а беспомощность.

Поэтому не ушёл.

Только спросил очень тихо:

— Там был я?

Я кивнула.

— И Мирон?

Снова кивок.

Он опустил голову, провёл ладонью по лицу и вдруг рассмеялся. Тихо. Безрадостно.

— Отлично. Мы дошли до того, что теперь оба живём в жизни, которой нет.

У меня дрогнули губы.

— Не надо.

— Что “не надо”? Назови мне хотя бы одну причину, почему нам сейчас нельзя просто признать, что мы оба всё ещё там.

Я резко села.

— Потому что нельзя строить вторую попытку на одном больничном страхе!

— Я не про больничный страх.

— А я про него! Потому что сейчас мы оба на нервах, на адреналине, на сыне, на бессоннице, на всём. Это не почва для решений.