Книга Сын, о котором ты не знал, страница 82 – Ева Шах

И от этого внутри меня всё время росло какое-то мучительное пустое место.

Саша назвала это просто:

— Ты офигела.

— В каком смысле?

— В таком. Пока он давил — тебе было плохо. Перестал давить — тебе снова плохо. Что ты от человека хочешь вообще?

Я смотрела на неё поверх кружки с чаем.

— Чтобы всё было нормально.

Она заржала.

Прямо так. В голос.

— Это потрясающий женский запрос, Ева. Просто невероятный по глубине формулировки.

— Я серьёзно.

— И я серьёзно. “Нормально” — это как?

Я молчала.

Потому что не знала.

Мне хотелось, чтобы он оставался рядом. Но не душил.

Хотелось, чтобы любил. Но не присваивал.

Хотелось верить ему. Но не забывать, как было больно.

Хотелось семьи. Но без той клетки, в которую она однажды начала превращаться.

Господи, да я сама бы с собой не справилась.

— Вот видишь, — сказала Саша, когда моё молчание затянулось. — Ты сама не знаешь, что для тебя “нормально”. А он, между прочим, впервые не лезет с молотком в тонкую работу.

— Я не просила его быть идеальным.

— Нет. Ты просто хочешь, чтобы он был сразу новым человеком и при этом всё ещё тем самым, которого ты любишь.

Эти слова застряли во мне надолго.

Потому что были правдой.

А правда, сказанная подругой на кухне, иногда больнее, чем правда в суде.

Тем вечером, когда Артём приехал к сыну, я смотрела на него особенно внимательно. Как он моет руки. Как снимает часы перед тем, как брать Мирона, потому что боится поцарапать. Как умеет за минуту переключиться из делового звонка в тихое “ну что, мужик, как у нас настроение?”. Как больше не пытается целовать меня украдкой глазами.

И внезапно меня охватила страшная мысль.

А что, если он и правда начнёт отдаляться?

Что, если это не тактика.

Не выдержка.

Не уважение к моим границам.

А настоящий шаг назад?

Эта мысль обожгла так, будто мне в грудь налили кипяток.

Я впервые по-настоящему поняла, как легко потерять даже второй шанс, если слишком долго держать его на пороге.

Поворот случился из-за ерунды.

Как почти всё по-настоящему большое.

В тот день Мирон был особенно капризный. Погода скакала, сын не спал толком с утра, я тоже чувствовала себя разбитой. Артём пришёл раньше, взял его на руки, и впервые за долгое время я позволила себе просто уйти в душ на двадцать минут.

Просто уйти.

Не прислушиваясь каждые три секунды.

Не вскакивая на каждый писк.

Не думая, что отец обязательно что-то сделает не так.

Когда я вышла, с мокрыми волосами и в тёплом халате, то увидела картину, от которой у меня всё внутри на секунду стало светлым.

Артём сидел на ковре, прислонившись спиной к дивану. Мирон лежал у него на коленях и что-то довольно гулил. А он… улыбался ему. Не той своей взрослой усмешкой, не победной, не деловой. А как-то так, что я поняла — в эти секунды он по-настоящему счастлив.

И сын тоже.

Я остановилась в дверях, чтобы не спугнуть.

Он не видел меня.

— Вот так, да? — говорил тихо Мирону. — И что ты мне там рассказываешь? Что мать у тебя невыносимая? Полностью согласен. Но красивая, зараза.

Я чуть не рассмеялась.

И именно в этот момент он поднял голову.

Увидел меня.

И замолчал.

Но было уже поздно.

Я всё слышала.

— Ну конечно, — сказала я, складывая руки на груди. — Вот оно что.

Он медленно выдохнул.

— Я не думал, что ты уже…

— Что? Выйду без объявления?