Книга Сын, о котором ты не знал, страница 78 – Ева Шах

Когда Мирона наконец вернули мне, уже сонного от усталости и лекарств, я села на кровать и поняла, что не чувствую ног.

Артём остался.

Конечно, остался.

Сначала врачи хотели его выгнать — “только один взрослый сопровождающий”. Он посмотрел на них так, что даже я бы, наверное, подписала ему отдельный пропуск в реанимацию, если бы от этого зависело время его ухода. В итоге разрешили “до утра, тихо”.

Он устроился на пластиковом стуле у стены и не сводил глаз с сына.

В палате было полутемно. Только ночник у кровати и лампы в коридоре через матовое стекло. Мирон дышал тяжело, но уже ровнее. Температура начала медленно спадать.

Я сидела рядом и только тогда поняла, насколько меня трясёт.

— Ты сама горишь, — сказал Артём тихо.

— Нормально.

— Врёшь.

Удивительно, как некоторые вещи не меняются даже на фоне капельницы в детской руке.

Он встал, снял с себя свитер, накинул мне на плечи.

— Не надо.

— Надо.

Я не стала спорить.

Просто потому что не осталось сил.

Через какое-то время он вышел в коридор, вернулся с двумя стаканами кофе из автомата.

— Держи.

— Я не хочу.

— Пей.

— Не могу.

Он присел рядом на край стула.

— Ева, если ты сейчас свалишься, легче никому не станет.

Я взяла стакан.

Пальцы у нас соприкоснулись.

И это оказалось почти невыносимо.

Потому что всё ещё было слишком живым. Даже здесь. Даже сейчас.

Мы сидели молча. Пили мерзкий больничный кофе. Смотрели на сына. И в этой тишине было больше близости, чем в сотне разговоров о “порядке общения”.

— Я думал, сдохну, пока ехал, — сказал он наконец.

Я медленно подняла на него глаза.

Он смотрел на Мирона.

— Когда ты сказала “температура”, у меня всё внутри оборвалось. Я понял, что не выдержу, если с ним… — он осёкся, сжал челюсть и не договорил.

Мне тоже не хотелось слышать до конца.

— Всё будет хорошо, — прошептала я.

Он кивнул.

Но не потому что поверил.

А потому что это была единственная фраза, за которую сейчас можно было держаться.

К утру стало легче.

Немного.

Температура спала. Мирон уснул глубже. Врач сказал, что, скорее всего, вирус, но нужно наблюдать. Не паниковать. Оставаться ещё на сутки. Для молодой матери это звучит как “не дышите”. Но по сравнению с ночью я уже была готова считать это хорошими новостями.

Мама приехала утром с сумкой еды и свежими вещами. Увидев Артёма в палате, она замерла на секунду. Потом просто кивнула. Ни упрёка, ни напряжения. Как будто все мы уже слишком устали от войны, чтобы сейчас меряться правотой.

— Иди умойся, — сказала она мне. — Я посижу.

Я вышла в туалет, и только там, над раковиной, до меня дошло, как я выгляжу. Глаза красные, волосы торчат, кожа бледная, губы искусаны. Чужая женщина. Женщина, которая больше не умеет быть красивой, потому что материнский страх выжег из неё всё декоративное.

Когда я вернулась, мама держала Мирона на руках, а Артём говорил с врачом в коридоре. Я видела их через приоткрытую дверь. Врач что-то объяснял по анализам, а Артём слушал так, будто сейчас у него в руках не лист бумаги, а карта чужого минного поля. Предельно собранно. Предельно внимательно.

И меня вдруг прошило очень простое осознание:

если бы я сказала ему сразу, он был бы именно таким с самого начала.

Не идеальным.

Не лёгким.

Но включённым.

По-настоящему.

А я этого не дала.