Книга Сын, о котором ты не знал, страница 76 – Ева Шах

Чтобы не было этой опасной близости.

Чтобы он не входил в дом как человек, от которого сердце делает предательский кувырок.

Чтобы не смотрел так, будто между нами ещё что-то возможно.

Получай.

Ровное, законное, выверенное расстояние.

И почему же тогда от него так больно?

На вторую встречу он тоже не приехал. Только перевёл деньги на счёт ребёнка и коротко написал:

“Буду в субботу по графику.”

В субботу пришёл.

Сухой.

Собранный.

Почти официальный.

Поздоровался.

Взял Мирона на руки.

Спросил о режиме, сне, стуле, новой сыпи на щеке.

И всё.

Ни одного лишнего взгляда.

Ни одного намёка.

Ни одного касания, кроме тех, что касались сына.

Я сидела напротив и чувствовала, как у меня внутри что-то медленно скребёт по рёбрам.

Вот она.

Та самая его “слабость”, которую он решил больше не показывать.

И, возможно, именно тогда я поняла одну страшную вещь: пока он любил меня открыто, мне было больно. Но когда он начал прятать эту любовь, стало ещё больнее.

Потому что в ней было всё, что ещё соединяло нас как мужчину и женщину.

А без неё оставался только протокол.

На третий такой визит я не выдержала.

— Ты можешь перестать вести себя так, будто пришёл не к сыну, а в банк? — спросила я резко, когда он в очередной раз сухо кивнул вместо нормального ответа.

Он поднял на меня глаза.

Холодные. Уставшие. Закрытые.

— А как мне себя вести?

— Не знаю. По-человечески.

— Это после того, как ты назвала мою любовь опасной для ребёнка?

У меня перехватило дыхание.

— Я не это имела в виду.

— Нет? А что тогда?

Я открыла рот — и закрыла.

Потому что правда была сложнее любой формулировки.

Он усмехнулся.

Не зло.

Почти с усталым презрением к самому себе.

— Вот и я не знаю, Ева. Так что пока вот так. По графику. По правилам. По минимуму.

— Ты злишься.

— Да.

— На меня?

Он посмотрел на Мирона, который лежал у него на коленях и деловито пытался съесть собственный кулак.

— На себя тоже.

Тишина.

Потом он добавил:

— Но это хотя бы безопасно.

Слово “безопасно” ударило точно в солнечное сплетение.

Потому что это было моё слово.

Моя мантра.

Моя причина.

И теперь он вернул его мне как холодный нож.

После его ухода я долго сидела одна.

Мирон уснул быстрее обычного — прогулка, купание, сытый живот сделали своё дело. В квартире было тихо. Только часы на кухне тикали слишком громко. И я вдруг поймала себя на пугающей мысли.

А что, если мы оба всё делаем “правильно” и именно этим добиваем то, что ещё живо?

Я любила его.

Он любил меня.

У нас был сын.

Но между нами стояли ошибки, гордость, страх и память о боли.

Можно ли через это перейти?

Или некоторые истории и правда созданы для того, чтобы разорвать людей, даже если они друг другу — целый мир?

Я подошла к кроватке Мирона, погладила сына по мягкой щеке и шепнула:

— Что нам делать, маленький?

Он спал.

Не ответил.

А я стояла в темноте и впервые за долгое время позволила себе признать: я больше не уверена, что знаю, где для нас спасение.

Болезнь ребёнка всегда делает всё остальное неважным.

Любовь, гордость, суды, бывшие браки, ревность, недосказанности — всё слетает, как дешёвая штукатурка, когда у твоего младенца вдруг поднимается температура.

У Мирона всё началось вечером. Сначала он просто был вялый. Не улыбнулся, когда я наклонилась к нему после сна. Ел неохотно. Капризничал на руках и почти сразу снова засыпал. Я списала это на погоду, зубы, скачок роста — на весь тот стандартный набор материнских попыток не впадать в панику от каждого нового звука.