Книга Нефритовое бюро непризнанных чувств, страница 24 – Виктор Алеветдинов

— Это название или наказание? — слабо спросил Цикада.

— Документ.

— Иногда разницы нет, — пробормотала Сяо-Лань.

Вэй продолжил:

— Срок — двадцать четыре часа.

— Сутки? — спросила она.

— Да.

— Вы нарушаете приказ?

— Уточняю порядок исполнения.

— То есть нарушаете, но красивым почерком.

Вэй поставил подпись.

— А если начальство спросит почему?

— Древние чернила, незарегистрированный дух, риск самопроизвольной активации.

— Вы спрятали милосердие в шкаф с процедурой.

— Милосердие не является основанием для отсрочки.

— Конечно. У вас там другое слово. Стабилизация.

Печать легла на лист тусклее обычного, будто тоже сомневалась.

— В течение суток вы должны либо привести бюро в соответствие с требованиями Палаты, либо доказать, что закрытие нанесёт ущерб расследованию угрозы общественной сердечной безопасности.

— Значит, раскрыть дело до завтрашнего заката.

Вэй поднял глаза.

— Это всё, что я могу сделать.

Слова вышли чересчур тихо. Сяо-Лань услышала именно это, и закрытая пустота, появившаяся после приказа, чуть отступила.

— Почему?

— Преждевременное закрытие может повредить доказательной базе.

— Когда-нибудь вы скажете что-нибудь человеческое, и город рухнет.

— Предпочёл бы избежать городского ущерба.

Вэй положил приказ рядом с предписанием.

— До истечения срока помещение не опечатывается. Архив не изымается. Дух не конфискуется. Но расследование подлежит прекращению.

Сяо-Лань выпрямилась.

— Нет. Если через сутки бюро закроют, я потрачу эти сутки не на уборку шкафов.

— На что?

Она взяла копию древнего дела с дырой на месте съеденного фрагмента.

— На войну.

Вэй не оспорил слово. Неприятная, не внесённая в протокол часть его уже знала: война началась раньше приказа.

Сяо-Лань объявила войну с того, что велела Цикаде не умирать без письменного разрешения.

— Это приказ?

— Распоряжение руководителя.

— Тогда прошу чай, чернила и маленькую траурную музыку.

— Получишь воду, каплю туши и шкаф, который будет скрипеть колыбельную.

Шкаф скрипнул.

Через четверть часа Сяо-Лань шла к чайной тетушки Ма. Под плащом лежали копия знака Мэйлин, предписание Вэя и штраф за почти-поцелуй, который Цикада успел переписать в «памятные документы бюро». Вэй остался в Палате — официально для уточнения реестров, неофициально для того, чтобы тот, у кого не было лица не заметил чересчур рано: бюро ещё дышит.

Ей не нравилось, что она рассчитывает на чиновника. И всё же Вэй дал сутки. Не поверил, не пожалел — конечно нет. Он «снизил риск повреждения доказательной базы».

У лотка с каштанами Сяо-Лань усмехнулась так резко, что торговка отступила.

— Девушка, сглаз снять? От любовного дороже.

— Мне бы с чиновников.

— Тогда дорого. Они сами сглаз.

В чайной «Три развода и одно печенье» тетушка Ма увидела Сяо-Лань и сразу налила крепкий чай.

— У тебя лицо женщины, которой дали срок.

— Сутки. До закрытия бюро.

— Почти свадьба, если жених плохой.

Сяо-Лань села к стойке.

— Вэй принёс приказ. Потом оформил отсрочку.

— Оформил?

— Так красиво, что милосердие само себя не узнало.

— Умный мужчина.

— Не начинай.

Ма поставила перед ней лепёшки.

— Рассказывай. У тебя сутки, у меня креветки.

Сяо-Лань рассказала о знаке Мэйлин, поддельных признаниях, Су, древнем суде и кабинке профессиональной необходимости. Когда Ма заметила штраф за почти-поцелуй, ей пришлось держаться за стойку.