Книга Халазия, или на Земле тоже можно жить, страница 39 – Tommy Glub

— Да, ты провела в деревне неделю. И рана, которую мы обработали, могла убить тебя.

Я невольно опускаю взгляд на руку, на место, где ещё недавно ощущала боль.

— Но теперь ты в порядке, относительно, — он кивает на тарелку. — Так что продолжай есть. Наберись сил.

Я машинально откусываю кусок хлеба, но даже не чувствуя вкуса. Бьёрн продолжает ровным голосом, но в нём есть что-то, от чего у меня внутри холодеет.

— Я могу отпустить тебя искать брата, если хочешь. Но больше никого. Особенно на Запад. У нас с ними плохие отношения. Как и с Южными.

— Почему? — вопрос срывается с губ прежде, чем я успеваю обдумать его.

Бьёрн хмурится. В его взгляде появляется тяжесть, словно он взвешивает, стоит ли мне знать.

— Не важно, — наконец произносит он.

Но потом он добавляет:

— Я дал тебе ориентир, где искать брата. Но подумай, стоит ли он того, чтобы тебя поймали и вживили чип в голову. Обычных людей, не подчинённых Халазии, очень мало, Лия. Выбирать тебе.

Его слова обжигают холодом. Я сглатываю, ощущая, как тревога сжимает грудь. Я не уверена, чего боюсь больше — того, что мне придётся уйти одной, или того, что я найду брата в месте, где мне не будут рады.

Но выбора у меня нет.

Я должна найти Лиама.

Бьёрн смотрит на меня испытующе, опираясь могучими руками на грубый деревянный стол. Костяшки пальцев у него широкие, покрытые шрамами, а тёмная кожа на ладонях потрескалась от времени и трудной работы. Его ледяные глаза впиваются в меня, будто проникая внутрь, и от этого у меня по спине снова пробегает неприятный холодок.

Я сглатываю, отводя взгляд и чувствуя, как сердце сжимается.

— Если останешься, должен тебя предупредить, — говорит он медленно и чётко, но пугать от этого не перестаёт. Мне безумно страшно, что может сделать со мной этот человек. Выгнать за пределы деревни, например. И там мне… Конец. — Жить здесь непросто. На самой планете жить непросто. Никому не просто.

Он выпрямляется, но ладони всё ещё лежат на столе, словно подчёркивая его власть.

— Мы не ждём помощи ни от кого. Даже в дни прилива, когда нижнюю деревню затапливает до крыш, каждый справляется сам. Здесь никто не сидит без дела. А ты... — он чуть склоняет голову набок, изучая меня с ещё большей пристальностью, — что ты умеешь?

Его взгляд становится тяжёлым.

Я запинаюсь.

— Я… — слова застревают в горле. Я чувствую, как спина напрягается, а пальцы сжимаются в кулаки. — Я не училась ничему особо. На станции у меня не было права ни на что…

Бьёрн тихо хмыкает, он совсем не удивлен. Кажется, он уже всё слышал от своих сыновей.

— Так и думал, — бросает он, качая головой. — Что ж, если ты хочешь остаться и не быть бесполезной, придётся научиться. Завтра начнём. — Сажать овощи. Ловить рыбу. Чинить сети. Разберёшься, что тебе подходит, а от чего руки отвалятся.

— Хорошо…

— Рано утром будь готова. Я придумаю, кого поставить тебе. Надевай что-то тёплое. Работать на холоде — это тебе не среди станционных вентиляций сидеть.

Я сглатываю. Это не предложение, а приказ. Мне не дают ни времени подумать, ни особого выбора.

Завтрак подходит к концу. Я машинально дожёвываю последний кусок хлеба, когда Керн поднимается с места.

— Проведу её в нижнюю деревню, — бросает он, словно он даже не собирается спрашивать у отца разрешения.