Книга Халазия, или на Земле тоже можно жить, страница 41 – Tommy Glub

Воздух тяжёлый от запахов: солёной воды, прелых водорослей, гнилого дерева и чего-то ещё — резкого, неприятного, почти удушливого. Запах рыбы въедается в лёгкие, густым шлейфом оседает в носу, и я невольно отворачиваюсь, глубже вдыхая ледяной воздух, чтобы перебить это ощущение.

Внизу, под нами, деревня кажется ещё меньше, чем прежде. Дома лепятся друг к другу, крыши мокро поблёскивают под низкими тучами. Узкие улочки кажутся пустыми, и от этого вид на поселение только усиливает странное, смутное чувство оторванности — как будто мы стоим на краю единственной суши на планете. Впереди только бескрайний океан. Серый, неспокойный и страшный.

Все дома стоят на высоких деревянных сваях. Узкие лестницы ведут к крыльцам, а сами строения покачиваются под порывами ветра, скрипя досками. На вид кажется, что опоры хлипкие, готовые в любой момент сорваться и унести домики в холодное море. Но я помню слова Бьёрна. Эту деревушку часто топит, но она всё ещё на месте. Крыши покрыты неровными, грубо сколоченными досками, а стены почернели от бесконечных порывов морского ветра, напитавшись солью и влагой.

— Это и есть рыбацкая деревня, — говорит Арон, впервые разрывая затянувшееся молчание. Его голос звучит неожиданно мягко после пронзительного, режущего уши, ветра. Я вздрагиваю.

Мы спускаемся к деревне, и уже на подступах нас встречают несколько рыбаков. Мужчины крепкие, коренастые, с лицами, загрубевшими от ветра и холода. Их одежда пропахла солью и дымом, а тёплые куртки потёрты на локтях. Они не улыбаются, но и не выглядят враждебно — скорее настороженно, как люди, привыкшие к редким чужакам.

— Кто это? — спрашивает один из них, не торопясь подходить ближе. В его натруженной руке покоится сеть, мокрая, с каплями воды, стекающими с узлов.

— Гостья, — коротко отвечает Керн, не добавляя ни слова больше.

Мужчина хмыкает, пожимает плечами, но вопросов больше не задаёт. Он лишь отводит взгляд, поворачивается и машет рукой, указывая, чтобы мы шли за ним.

— Не часто у нас гости водятся, так-то, — всё же не удерживается он от комментария, словно пытаясь разрядить атмосферу. Но никто не отвечает.

Я иду следом за мужчинами, осторожно ступая по узким дощатым мосткам. Доски скользкие, потемневшие от влаги, и с каждым шагом они поскрипывают, словно протестуя. Некоторые из них угрожающе прогибаются, заставляя меня невольно затаивать дыхание. Где-то под нами, внизу, море с грохотом обрушивается на сваи, вспениваясь ледяными волнами. Ветер гонит брызги, так что я вздрагиваю и отхожу подальше от воды, насколько возможно.

Рыбаки молча ведут нас через нижнюю деревню. Узкие проходы, соединяющие дома, напоминают лабиринт — извилистый, давящий, местами накрытый низкими навесами, которые хоть немного сдерживают порывы ветра. Под сваями, в мрачной тени, виднеются привязанные лодки — крепкие, потрёпанные, с вытертыми до блеска вёслами. Рядом сложены корзины с уловом, из которых тянется резкий запах морских водорослей и соли. На толстых крючьях висят спутанные сети, сушатся длинные тёмные водоросли, а вдалеке, на краю скалы, я замечаю одинокую фигуру. Мужчина, закутанный в потрёпанный плащ, не спеша забрасывает сеть в серые воды. Его движения отточены годами, и мне почему-то кажется, что он стоит там уже вечность.