Книга Дикая роза поместья или Ты не покоришь меня, внезапный муж, страница 28 – Олеся Герус

Элара сидела над этой строчкой долго. Потом написала обратно: я устраиваюсь. Здесь хороший лес и добрые слуги. Мельницу починили.

Лита писала иначе. Лита писала как всегда — без предисловий, прямо, с завитушками на полях и тремя восклицательными знаками там, где другой хватило бы одного.

Элара. Он уехал в столицу на второй день? Я убью его. Нет, сначала прокляну, потом убью. Напиши мне всё. Я имею в виду — ВСЁ. Как там? Есть ли лошади? Ты ездишь верхом? Напиши про лес. Я скучаю. Мама скучает, но не говорит об этом прямо, поэтому я говорю за неё. Папа тоже скучает, но смотрит в другую сторону с таким видом, как будто нет. Тоше добрался нормально, обстроился? Напиши. Немедленно.

Элара засмеялась — первый раз за десять дней по-настоящему, не вежливо, не коротко.

Написала обратно длинное письмо — про лес, про реку, про Кораса и его брови, про мельницу и дорогу. Про Тоше — подробно, с тем, как он ткнул её в плечо, когда увидел, и как пьёт из ручья в лесу. Про сад, который надо приводить в порядок.

Про него — ничего.

Лита поймёт. Лита всегда понимала, где не надо спрашивать.

Прошло две недели.

За эти две недели Элара успела: починить мельницу (мастер оказался хорошим, управились за четыре дня), осмотреть все деревни в округе, договориться с кузнецом о подковах для лошадей по новой цене, начать переговоры о маслобойке с деревенским старостой, который смотрел на неё с изумлением и постепенно переходящим в уважение, и найти в подвале восточного крыла запас старых черепиц, которых хватало на половину крыши.

Каждый день она ездила верхом — утром, в рассвет. Каждый вечер сидела у окна с блокнотом. Каждую ночь засыпала лучше, чем предыдущую.

Это была хорошая жизнь. Практичная, насыщенная, с ощущением движения вперёд.

И всё равно — по вечерам, когда блокнот был закрыт и свеча горела и за окном темнел сад — всё равно оставалось то, что она не записывала.

Он.

Она думала о нём без злости — злость прошла первой, как всегда проходит острое. Осталось что-то более тихое и поэтому более неудобное. Что-то похожее на вопрос, который она не знала, как сформулировать.

Что было настоящим?

Разговор в библиотеке — был? Яблоня — была? То, как он слушал её про мельницу, как сказалэто логичнобез улыбки превосходства — это было настоящим или инструментом?

И — под этим, глубже — ночь на постоялом дворе. Его взгляд, когда он увидел её с распущенными волосами. Тепло его магии в воздухе. Его пальцы на ней. То, что она чувствовала — против воли, против здравого смысла, против всего, что знала про капкан и яблоню.

Это тоже было настоящим. Желание — настоящее. Его и её.

И то, что он не взял — отступил, сказаля знаю— что это было?

Она не знала. Может быть, узнает когда-нибудь. Может быть — нет.

Она закрывала блокнот, гасила свечу и ложилась спать. Завтра — сад. Надо было начать с яблонями до первых морозов. Это она умела.

Остальное — посмотрим.

Октябрь пришёл всерьёз.

Утра стали такими холодными, что пар от дыхания Тоше висел в воздухе белыми облаками, и Элара куталась в старый шерстяной плащ, который нашла в кладовой и немедленно присвоила — тёмно-зелёный, немного великоватый, пахнущий чем-то смолистым и давним. Корас смотрел на плащ с выражением человека, который хочет что-то сказать, но выбирает молчание. Она оценила этот выбор.