Книга Дикая роза поместья или Ты не покоришь меня, внезапный муж, страница 26 – Олеся Герус

И надо написать Лите. Лите она напишет правду. Лите всегда можно было писать правду — та умела читать между строк и при этом не задавать вопросов вслух, когда не надо.

Думала про Тоше. Отец обещал привезти его через неделю — лично, сам, потому что Тоше никому чужому не давался толком. Она ждала этого больше, чем готова была признать. Конь был постоянством. Единственное, что переедет вместе с ней без изменений.

Под утро она всё-таки уснула. В первое утро в усадьбе она встала рано.

Темно ещё было — осень, рассвет поздний. Оделась сама, без горничной — та приходила к завтраку, Элара сказала, что раньше не нужно. Горничная — молодая, растерянная — приняла это с облегчением, кажется.

Элара вышла в сад.

Воздух был холодный, влажный, с запахом прелых листьев и земли. Она шла по дорожке, которую вчера видела из окна, — к реке, туда, где за садом угадывалась вода.

Река открылась неожиданно — за старыми яблонями, через густые кусты, узкая тропинка вниз по берегу. И вот — вода. Быстрая, тёмная в рассветном свете, с камнями на дне, которые она видела даже отсюда, с берега.

Она остановилась.

Сняла башмак. Потрогала воду рукой — холодная, очень. Октябрь всё-таки. Но чистая — магия сказала ей это сразу, как только пальцы коснулись воды. Живая, здоровая. Хорошая река.

Она сидела у воды долго — пока не рассвело как следует, пока за спиной в доме не начали просыпаться слуги. Просто сидела, слушала реку, позволяла воде быть рядом.

Не думала ни о чём. Ну, почти.

Потому что даже здесь — у воды, которая всегда успокаивала, в раннем утреннем одиночестве, которого она хотела — даже здесь была маленькая заноза, которую она не вытаскивала, потому что если вытащишь, будет больнее.

Он сказал — доверяйте себе.

Почему-то именно это она помнила лучше всего из утра на развилке. Не формальные слова про Кораса и про письма. Именно это — коротко, без предисловий, как будто оно вырвалось прежде, чем он успел обдумать, нужно ли говорить.

Доверяйте себе.

Зачем говорить это человеку, которого хочешь сломить?

Она не знала. Убрала эту мысль в сторону — туда, где лежали другие неудобные мысли, которые она пока не разбирала.

Потом. Когда-нибудь.

Сейчас — река. Рассвет. Мельница, которую надо починить. Крыша восточного крыла. Дорога в Малые Ясени.

Она встала, отряхнула юбку. Посмотрела на воду последний раз.

— Завтра, — сказала она реке. — И послезавтра тоже.

Река никак не отреагировала, что было правильно.

Через три дня привезли Тоше.

Отец приехал сам — как обещал, с конюхом и с корзиной от матери, в которой был яблочный пирог, завёрнутый в полотно, и несколько банок с вареньем, и записка маминым почерком: как ты, дочка, хватает ли тебе тёплых вещей.

Элара читала записку и чувствовала, как что-то сжимается в горле — не больно, просто тесно. Мать беспокоилась про тёплые вещи. Это было так по-матерински, так узнаваемо, что она засмеялась — тихо, сама себе — и написала обратно немедленно: всё хорошо, тёплых вещей достаточно, мельницу чиним.

Тоше вышел из транспортной конюшни и сразу нашёл её взглядом — как всегда, как будто у него был отдельный орган чувств, настроенный на неё. Потянулся мордой, ткнул в плечо — требовательно.

— Привет, — сказала она и уткнулась носом в его шею.

Он пах как всегда. Это было лучшее, что случилось за эту неделю.