Книга Дикая роза поместья или Ты не покоришь меня, внезапный муж, страница 1 – Олеся Герус

Сильный рыжий конь Тоше летел по лесной тропе так, будто земля под копытами была ему личным оскорблением — только касался и отталкивался, касался и отталкивался, — а Элара сидела в седле и думала о том, что в прошлой жизни она боялась даже смотреть на лошадей. Большие, говорила она себе тогда. Непредсказуемые. Пахнут.

Тоше пах. Ещё как пах — конским потом, кожей, нагретой на солнце сбруей и чем-то тёплым и живым, от чего у неё до сих пор щемило в груди, когда она утыкалась носом в его рыжую шею. Большой — да, это правда. Непредсказуемый — это они с Тоше ещё поспорили бы, потому что она его понимала лучше, чем большинство людей вокруг, а он понимал её, кажется, вообще без слов.

Лес расступился. Впереди блеснула вода.

Элара натянула поводья, и Тоше перешёл на шаг — послушно, без обид, только фыркнул для порядка, давая понять, что мог бы ещё. Она потрепала его по шее, он мотнул головой. Разговор был окончен, оба остались довольны.

Озеро открывалось перед ней медленно, как открывается что-то, к чему не хочется торопиться, — сначала полоса воды между стволами, потом камыши у берега, потом всё зеркало сразу, широкое и тихое, с тем особым утренним светом, который бывает только здесь и только в это время, когда солнце уже поднялось, но ещё не решило, всерьёз ли оно сегодня или так, погреть немного и уйти за облака.

Был конец лета. Последние недели, когда вода ещё тёплая, а воздух уже нет, и это сочетание — единственное в своём роде, за которое Элара готова была многое простить этому миру. Многое — не всё, но многое.

Она спешилась, привязала Тоше к знакомой берёзе — он немедленно потянулся к траве и сделал вид, что никакого озера не существует, — и начала расстёгивать пуговицы на рубашке. Крестьянская рубашка, льняная, выношенная до мягкости, была её любимой вещью в гардеробе, который мать каждый раз пыталась привести в соответствие с положением семьи. Положение семьи подразумевало шёлк, кружева и корсеты со шнуровкой сзади, которую невозможно затянуть самой, что делало Элару зависимой от горничной и портило ей всё утро.

Рубашку она стянула сама. Юбку — тоже. Башмаки полетели в траву.

Озеро приняло её без предисловий — холодноватое у поверхности, чуть теплее на глубине, — и Элара поплыла, не думая ни о чём, просто чувствуя, как вода обтекает плечи, как уходит куда-то в глубину усталость, которую она не замечала, пока неслась.

Посередине озера она перевернулась на спину.

Небо было высокое, с редкими облаками, которые никуда не торопились. Где-то в камышах кричала какая-то птица — Элара за два года выучила большинство здешних птиц, эту не знала до сих пор, и это было одновременно досадно и приятно: значит, есть ещё что узнавать. Пахло водой и чуть-чуть тиной, и ещё — лесом, нагретой хвоей, которую ветер приносил с дальнего берега.

Она закрыла глаза.

Два года. Два года назад она открыла глаза в постели в этом (теперь уже) родительском доме, в комнате с голубыми занавесками и запахом лаванды от подушек, — и первое, что подумала, было: это не моя комната. Второе: это не моё тело. Третье, которое пришло примерно через полчаса отчаяния, пока она сидела перед зеркалом и смотрела на рыжеволосую девушку, которая смотрела на неё в ответ: ладно. Разберёмся.