Книга Вера для пришельца, страница 74 – Эмори Мур

Дальше Вера не читала. Она видела, как пальцы Елены сжимают бумагу, сминая плотный лист, как по щекам текут слёзы — беззвучные, горькие, отчаянные. Она плакала молча, не всхлипывая, не издавая ни звука — как плачут люди, которые привыкли страдать в одиночестве, не позволяя никому видеть свою слабость.

— Я недостаточно хороша, — прошептала Елена пересохшими губами. — Всю жизнь... всю свою жалкую, никчёмную жизнь я отдала этому... танцевала до кровавых мозолей, до судорог, до обмороков... и всё равно недостаточно. Недостаточно талантлива. Недостаточно красива. Недостаточно молода. Всегда недостаточно.

Она встала — резко, порывисто, едва не опрокинув стул. Подошла к окну, прижалась лбом к холодному, запотевшему стеклу. Дождь барабанил по карнизу, стекал мутными ручьями, размывая очертания серого, унылого города за окном. Улица была пуста — только одинокий прохожий спешил куда-то, прикрываясь рваным зонтом.

— Если я не могу танцевать, — сказала Елена тихо, почти шёпотом, глядя в серую, дождливую пустоту, — то зачем я вообще живу? В чём смысл? Я отдала этому всё. Всю себя. А теперь у меня ничего не осталось. Ничего.

Вера хотела подойти, обнять её за плечи, сказать что-то утешительное — но не могла. Она была лишь бесплотным наблюдателем, запертым в чужом воспоминании, бессильным что-либо изменить. Она могла только смотреть, как Елена медленно сползает по холодной стене на пол, как обхватывает колени руками, как утыкается в них лицом и замирает, спрятавшись от боли, от мира, от самой себя.

Видение снова изменилось.

Теперь это была та же комната, но старше, обветшалее, ещё беднее. Прошло много лет — сколько именно, Вера не могла сказать. Обои на стенах выцвели ещё больше, почти до полной белизны. Цветок на подоконнике давно засох и рассыпался в пыль. За окном был снег — крупные, пушистые хлопья медленно падали на серые крыши домов.

Елена сидела за столом и писала письмо. Лицо её было измождённым, постаревшим — тонкие морщинки избороздили лоб и уголки губ, кожа приобрела нездоровый, желтоватый оттенок, под глазами залегли глубокие, почти чёрные тени. Но в глазах горел тихий, упрямый свет — свет человека, который много страдал, но не сломался. Который потерял почти всё, но сохранил что-то самое важное.

Рядом на столе, прислонённая к чернильнице, стояла фотография в простой деревянной рамке. На ней была маленькая девочка — лет пяти или шести, с большими, серьёзными глазами и светлыми, как у Елены, волосами, заплетёнными в две тугие косички с белыми бантами. Она смотрела в объектив прямо и доверчиво, и в её взгляде было что-то такое, от чего у Веры сжалось сердце.

Елена писала медленно, тщательно выводя каждую букву. Рука её слегка дрожала — то ли от слабости, то ли от волнения. Иногда она останавливалась, поднимала глаза к фотографии, долго смотрела на неё, а потом продолжала писать.

— Дорогая моя, родная моя девочка, — шептала она вслух, и голос её был тихим, надтреснутым, но полным нежности. — Я знаю, что ты, наверное, никогда не прочтёшь это письмо. Что я, наверное, никогда не решусь его отправить. Но я должна написать. Должна сказать тебе то, что не успела сказать тогда, когда ты была рядом. Когда ты была маленькой и так нуждалась во мне. А меня не было.