Книга Вера для пришельца, страница 72 – Эмори Мур

Она свернула в узкий переулок, зажатый между двумя облезлыми стенами. Здесь пахло сыростью, кошачьей мочой и гниющими отбросами. Потом ещё раз — в ещё более узкий проход, где двоим было бы не разойтись. И наконец вышла к неприметной, обшарпанной двери в задней части старого, покосившегося здания. Над дверью висела потускневшая, проржавевшая вывеска, на которой с трудом можно было разобрать слова: «Балетная студия имени Императорского театра». Буквы были старыми, облупившимися — видно, что вывеску не обновляли уже много лет.

Вера вошла следом, просочившись сквозь дверь, как бесплотный дух.

Внутри было просторно, но удручающе бедно. Высокие, от пола до потолка, окна пропускали серый, безжизненный осенний свет, который падал на потертый, исцарапанный деревянный пол широкими, пыльными полосами. Вдоль стен тянулись балетные станки — старые, деревянные, с облупившейся краской и стёртыми до блеска поручнями, на которых поколения танцовщиц оставили следы своих ладоней. В углу, напротив огромного, мутного от времени зеркала, стояло пианино — такое же старое и потрёпанное, как и всё вокруг. Клавиши его пожелтели, некоторые западали, но оно ещё звучало. За ним сидела пожилая женщина с усталым, измождённым лицом и играла простую, но пронзительно-грустную мелодию — что-то из Чайковского, «Лебединое озеро».

В центре зала танцевала Елена.

Вера замерла у двери, боясь пошевелиться, боясь даже дышать — хотя её дыхание здесь, в этом воспоминании, не производило ни звука.

Это было не просто красиво. Это было завораживающе, гипнотически, почти болезненно прекрасно. Елена двигалась так, будто её тело было соткано не из плоти и крови, а из самой музыки, из самого воздуха, из самого света, падающего из окна. Каждое па, каждый взмах руки, каждый поворот головы, каждый изгиб спины были наполнены таким чувством, такой глубиной, что у Веры перехватило дыхание. Она никогда не видела ничего подобного. Даже на экранах, даже в лучших театрах мира, даже в самых знаменитых постановках — ничто не сравнилось бы с этим.

Потому что Елена не просто танцевала. Она рассказывала историю. Историю боли и надежды, потери и обретения, любви и предательства. Она была белым лебедем, заколдованной принцессой, обречённой на вечное страдание. И в каждом её движении, в каждом вздохе, в каждом взгляде, устремлённом в пустоту, было столько подлинной, неподдельной муки, что Вера почувствовала, как к горлу подступает ком.

Елена поднялась на пуанты — изящно, без малейшего усилия, будто сама гравитация не имела над ней власти. Она замерла на мгновение в идеальном арабеске, раскинув руки, как крылья, и Вера увидела, как напряжены мышцы её спины, как дрожат от нечеловеческого напряжения её ноги. А потом она медленно, будто умирая, будто прощаясь с жизнью, опустилась на пол — сначала на одно колено, потом на второе, потом всем телом, распластавшись по истёртым доскам, как подстреленная птица.

Движения её были настолько точными, настолько выверенными, что казались неестественными. Как будто она годами — нет, десятилетиями — оттачивала каждый миллиметр, каждый вздох, каждый взгляд. Как будто она не жила, а только репетировала жизнь, пытаясь достичь какого-то недостижимого, нечеловеческого идеала.

И Вера вдруг поняла: это и есть её жизнь. Вся её жизнь — бесконечная череда движений, доведённых до немыслимого совершенства. Без права на ошибку. Без права на отдых. Без права на простую человеческую слабость. Без права на любовь, на семью, на обычное, простое счастье.