Книга Вера для пришельца, страница 73 – Эмори Мур

Внезапно музыка оборвалась. Пожилая пианистка убрала руки с клавиш и устало потёрла виски. Елена замерла на полу, тяжело дыша. Пот стекал по её вискам, пропитывая светлые волосы, капал на серые доски пола. Грудь вздымалась и опускалась часто, судорожно. Она смотрела в потолок пустыми, ничего не выражающими глазами, и в этом взгляде Вера увидела то, от чего внутри всё сжалось в ледяной комок.

Это был не покой. Не удовлетворение от хорошо выполненной работы. Не радость творчества. Это была пустота. Та самая, знакомая до боли пустота, которую Вера чувствовала в себе, когда пыталась быть «нормальной» с Рианом — когда делала всё правильно, но внутри было лишь безмолвие и пепел.

— Недостаточно, — прошептала Елена сама себе одними губами. Голос её был хриплым, сорванным. — Всё ещё недостаточно. Правая рука в третьем такте на долю секунды позже. Поворот головы недостаточно резкий. И спина... спина недостаточно прямая.

Она встала — медленно, с трудом, будто тело её весило тонну. Подошла к станку, положила на него ногу — легко, привычно, как делала, наверное, тысячи раз. И начала снова. Те же движения, те же па, то же выражение муки на бледном, измождённом лице. Раз за разом. Бесконечно.

Вера смотрела на это и чувствовала, как к горлу подступает тошнотворный ком. Вот он, личный ад Елены. Не серая пустота серого мира, не застывшее время, не отсутствие цвета и звука. Её ад — это бесконечное, неутолимое, сводящее с ума стремление к недостижимому идеалу. Это голос внутри, который никогда не говорит «достаточно», который всегда находит изъян, всегда требует больше, всегда недоволен. Это невозможность остановиться, расслабиться, просто быть. Просто жить. Это жизнь, превращённая в бесконечную репетицию перед выступлением, которое никогда не наступит. Потому что никакое выступление никогда не будет достаточно хорошим.

Видение дрогнуло, поплыло, как отражение в потревоженной воде. Контуры комнаты размылись, звуки стали глуше, и Вера почувствовала, как её затягивает куда-то дальше, глубже в воспоминания Елены.

Теперь это была маленькая, тесная, бедно обставленная комната. Железная кровать с панцирной сеткой, застеленная серым, застиранным до дыр одеялом. Стол с треснувшей столешницей и шатающейся ножкой. Единственный стул с продавленным сиденьем. Окно, за которым шумел холодный, проливной дождь, стекая мутными ручьями по грязному стеклу. На подоконнике — засохший цветок в треснувшем горшке. На стенах — выцветшие обои в мелкий, почти стёршийся цветочек.

Елена сидела на краю кровати, сжимая в руках конверт из плотной, дорогой бумаги. Лицо её было бледным до синевы, губы дрожали, под глазами залегли глубокие, почти чёрные тени. Она выглядела так, будто не спала несколько ночей подряд.

Вера подошла ближе, заглянула через её плечо. Письмо было написано от руки, красивым, каллиграфическим почерком с изящными завитушками и вензелями. Чернила были чёрными, но уже начали выцветать по краям — видно, письмо перечитывали много раз.

«Уважаемая Елена Андреевна, — гласило оно. — С прискорбием сообщаем, что Ваше прошение о зачислении в труппу Императорского театра отклонено. Несмотря на Ваш несомненный талант и выдающиеся технические данные, руководство театра вынуждено отдать предпочтение другим кандидатурам, более соответствующим текущим художественным задачам...»