Книга В горе и в радости, страница 78 – Юлия Резник

А эта их субординация? Я привык, что люди или уважают меня и заискивают, или боятся и стараются не отсвечивать. Иногда и то, и другое. А тут — «пройдите в кабинет», «согласуйте по линии», «подпишите у начальника». Смешно. Вчера я мог одной фразой сдвинуть чью-то сделку на миллионы, сегодня мне надо ставить подпись в журнале за каждый чих.

Но смеяться некогда. Вообще.

Потому что как только я вхожу в здание и прохожу по коридору, где пахнет кофе, дешевой бумагой и чужой усталостью, меня переключает. В кровь вплескивается азарт. И я, неожиданно даже для себя, ловлю мощный охотничий кайф.

Меня поселили в кабинете, который, как я понял, предназначался для людей попроще: стол, компьютер, шкаф, два стула. Никаких ковров, никаких понтов, никаких «я — большой начальник, бойтесь». Не знаю, с чьей это подачи сделано и зачем… Да это и неважно. Потому что отношение к тебе внутри любого коллектива определяет вовсе не ремонт в кабинете, а дела. И если в чем я не сомневаюсь, так это в том, что очень скоро все охренеют от результата.

Открываю всплывающие окошки. Листаю…

Когда Василий Георгиевич показал мне портрет, который Нина вытащила из папки, я не сразу его узнал. Слишком мелкая это сошка. Никого бы, хоть сколько-нибудь значимого в иерархии, на такое дело не отправили. Да и не мог я предположить, что мои враги перейдут дорогу и тестю. А потом все же что-то щелкнуло в голове. Я вспомнил, где его видел. И вскипело что-то внутри, обжигая болью. Странно. Я давно уже научился жить с мыслью, что отца нет. Не плакать о нем. Не жалеть себя. Отомстил, умыкнув общак, и ладно. Но когда я увидел этого урода на бумаге, стало очевидно, что мне мало одного общака, чтобы почувствовать себя отмщенным. Особенно теперь, когда эти твари посмели приблизиться к моей девочке. К Нине… Нарушая все существующие воровские понятия. И именно этим, сами того не осознавая, избавляя меня от внутренней потребности им следовать.

Ну и вот я сижу в офисе, в гребаной рубашке, которую наглаживал сорок минут, а она все равно помялась, и раздумываю над тем, что еще немного работы на тех, кого ненавидел всю жизнь, и я окончательно разделаюсь со своими врагами. Сделка, от которой у меня ноют зубы, уже не кажется такой уж невозможной. Это сложно назвать предательством себя. Да, они получают мою голову. Но я получаю их ресурсы.

Закрываю ноутбук, беру блокнот, встаю. Смотрю на отражение в темном стекле монитора. Рубашка на мне сидит отлично. И я нисколько не сомневаюсь, что новая жизнь однажды тоже на меня «сядет» как надо. Я привыкну. Даже к рабочему графику с девяти до восемнадцати. Мне есть ради кого привыкать и менять себя.

Вот если бы Женька хоть немного мне в том помогла! Но нет ведь! Она — ну просто кремень. Никогда не видел настолько упертой и несговорчивой бабы.

Наутро в субботу перед Пасхой она напекла пасок и потребовала отвезти ее на кладбище к мужу. Сколько я ее ни отговаривал — ничего не помогло. Она потребовала сказать, как пройти к могиле, если я отказываюсь ее проводить. В общем, все закончилось тем, что мы передали Нину деду, а сами таки поехали на кладбище.

Наверное, только там, глядя на Женьку, склонившуюся к могиле, я до конца понял, как это все выглядит с ее стороны… И как переживается.