Книга В горе и в радости, страница 77 – Юлия Резник

— Пап, ты лучше отдохни, — протестую я, — поздно ведь!

— Да я ненадолго, Жень. Так, кое с кем переговорю.

— Мне с вами ехать, или лучше остаться здесь? — сощуривается Ле… ван. Отец прав, лучше уж ограничиться этим именем.

— Присмотри за девочками. А утром — да, на работу. Там уже должны подписать назначение.

Провожаем отца. После такой толпы, побывавшей в доме, тянет прибраться. Что я и делаю. Включаю робот-пылесос. Набираю ведро с водой, щедро лью средство для мытья пола. Плюхаю тряпку. Немного шатает…

— Дай я, — рявкает Леван. Возражать нет сил. Вместо этого предлагаю притихшей дочери:

— Нин, а может, мы сегодня пораньше ляжем?

На удивление Нина не возражает. Мы по очереди принимаем душ.

— Если тебе страшно, можешь спать со мной.

— Нет. Все нормально, мам. Правда-правда.

Нина и впрямь очень легко пережила случившееся. Она нисколько не сомневается: в опасной ситуации главное — следовать правилам, и тогда тебе не страшна никакая беда. Я же знаю, что в жизни бывает всякое. Во мне достаточно цинизма и жизненного опыта, чтобы не верить в сказочку про добро, которое всегда побеждает зло. В жизни все не так, как нас с детства учат в сказках. И от этого все наши беды.

Уложив Нину в кровать, плетусь к себе. В комнате пахнет свежевымытыми полами, чистым бельем и весной — Леван открыл форточку. Забираюсь под одеяло.

«Ну как ваши с Нинкой куличи?» — строчат девочки в чат.

«До них так и не дошли руки».

Выхожу из сети и откладываю телефон. Неспокойно так, что я ужом верчусь на кровати. То на один бок лягу, то на другой. Ощетинившиеся нервы царапает свежевыстиранное белье. Не хочу думать о том, что бы было, если бы Нину похитили. Но не думать не получается. Меня окутывает такой страх, что хоть вой! Выть позволить себе не могу, поэтому обливаюсь слезами втихую. Так мне кажется, пока над ухом не раздается:

— Ну, ты чего, Жень? Все хорошо. Я никому вас не дам в обиду.

Реву еще горше. Леван вздыхает. Ложится рядом, опускает руку мне на живот. Я отмахиваюсь. Но ему, конечно, плевать. Если Кахиани решил причинить добро, то хрен его остановит такая мелочь. Загребущей лапищей подтягивает меня к себе под бок. Кладет тяжеленную ногу поверх моих бедер. Распластывает ладонь чуть ниже пупка.

— Я не буду с тобой трахаться, озабоченный!

— Если кто из нас и озабоченный, то это ты! — едва сдерживая темперамент, парирует Леван. — Спи!

Спи? Просто спи? Реально?

— Как? Ты весишь тонну!

— Ничего. Привыкай.

Сопя, как еж, прикрываю глаза в полной уверенности, что не усну ни за что на свете. И отрубаюсь, кажется, раньше, чем успеваю додумать эту мысль.

Леван

Если бы мне кто-то года два назад сказал, что я буду вставать по будильнику, а не по собственному желанию, я бы посмеялся ему в лицо. Причем так, от души.

А теперь… пожалуйста. Семь тридцать. Душ. Кофе. Гребаная рубашка, которую я наглаживаю себе сам! Ключи. Машина. И к девяти — в офис.

Поначалу меня душил этот распорядок. И вовсе не фигурально, как кто-то бы мог подумать. Было ощущение, что на шею накинули галстук, затянули узел и велели: дыши, Леван, дыши, ты же взрослый мальчик, ты же сам на это все подвязался. Необходимость вписываться в чужой график раздражала сильнее, чем любые разборки, погони и стрельба, которыми была наполнена моя жизнь. Потому что там ты хотя бы решаешь сам. А здесь твоей жизнью управляет чертов регламент.