Книга Проклятье жрецов Египта, страница 189 – Таруна Поддубная

В следующую секунду он уже отвернулся от меня и шагнул ближе к своей части решетки, перенося все внимание на Бастет с такой холодной собранностью, будто никакой клетки между нами не было, и именно он сейчас держал ситуацию в своих руках.

— Зря ты назвала меня — дитя, — произнес Дикаст ровно, и от его спокойствия даже мне стало чуть легче дышать. — Я, скорее всего, твой ровесник. А может быть, и постарше буду. Просто не слишком часто бываю в этих краях, чтобы порадовать тебя своим обществом раньше.

На лице проклятой Бастет мелькнуло нечто, похожее на неприятное удивление. Она явно ожидала крика, угроз, стремления выломать прутья клетки или хотя бы новой жалкой попытки ее переубедить, но Дикаст не дал ей ни того, ни другого. Он говорил так, как действительно говорит судья, который не боится чужой ярости и знает, что иногда самое опасное оружие не сила, а внимание.

— Ты называешь себя обманутой, преданной, проклятой, — продолжил он. — Хорошо. Допустим. Но я хочу услышать не твою ярость, а твою историю. Полностью. Я — Дикаст, судья существ, и о вашем деле не слышал даже обрывки, только недавно узнал забытую историю, в которой слишком много чужих домыслов и слишком мало правды. Так расскажи мне сама. Почему ты погибла? Почему оказалась именно в том месте? И кто сделал так, что ты, твои любимые и все, что было между вами, превратились в это?

Я почувствовала, как в зале изменился воздух.

Бастет замерла на ступенях, и в этот миг мне вдруг стало ясно, что Дик попал в самую нужную точку. Не в любовь. Не в месть. В гордыню и боль, застывшие вместе. Проклятая возлюбленная слишком долго ждала — не только возможности убивать, но и возможности быть услышанной. Не оправданной даже. Услышанной…

Она медленно подняла голову, и в ее глазах на секунду мелькнуло что-то не безумное. Не человеческое уже, но очень старое, очень упрямое и до сих пор живое.

— Ты хочешь услышать мою правду, судья? — прошелестела она. — После всего этого мира, где правда всегда доставалась тем, кто выжил?

— Я хочу услышать то, что ты сама считаешь правдой, — ответил Дикаст. — А уж судить, чего в ней больше — боли, лжи или справедливости, я буду сам.

Бастет смотрела на него долго. Слишком долго. Потом медленно, с той усталой торжественностью, какая бывает у существ, которые влюблены в собственную трагедию не меньше, чем в свою ненависть, спустилась еще на одну ступень и заговорила.

— Я еще маленькой слышала о вас. Меня не надо судить, но раз ты так хочешь — расскажу. Я была не тенью и не легендой, — начала она. — Я была любимой. Живой. Нужной. У меня был храм, был дом, были те, кто склоняли головы не из страха, а потому, что знали: я их слышу. У меня были двое, ради которых мир имел смысл. Один был моим светом. Другой — моей яростью. Один учил меня ждать. Другой — не прощать. Я любила обоих так, как не умеют любить ваши сегодняшние существа. Не наполовину. Не вполсилы. Не с оглядкой на выгоду.

Пока Проклятая говорила, я осторожно перевела взгляд в сторону. Сергей уже понял Дикаста без слов. Он стоял у своей части решетки боком к Бастет, будто просто прислушивался к ее рассказу, а на самом деле медленно, почти незаметно двигался вдоль прутьев. Ингвар делал то же самое с другой стороны, только еще тише, еще осторожнее, так, будто сам был частью тени. Оба искали одно и то же — место, где смогли бы протянуть руки друг другу. Место, где решетка давала хоть пол-ладони лишнего пространства.