Книга Проклятье жрецов Египта, страница 191 – Таруна Поддубная

Мы дотянулись.

Сначала пальцами. Потом ладонями.

Кровь сразу стала скользкой, горячей, живой, и, как только наши руки сомкнулись через прутья решетки, я почувствовала это — не как обычное прикосновение, а как удар. Не внешний. Внутренний. Будто что-то, давно ждавшее именно этого жеста, узнало нас и рванулось навстречу из самой глубины мира.

— Сейчас, — почти беззвучно сказал Сергей.

Я не поняла, услышала ли это ушами или прямо внутри головы, потому что уже в следующую секунду мы начали произносить слова, которые дал мне проклятый.

Они пришли из памяти сами. Тяжелые, старые, цеплявшиеся за язык так, будто были не заклинанием, а клятвой, которую слишком долго держали в земле. Я говорила, чувствуя рядом дыхание Сергея, холодную собранность Ингвара, жар нашей крови, и с каждым словом пространство в зале менялось.

Сначала едва заметно… Факелы дрогнули сильнее. Тени на стенах вытянулись, словно стали длиннее, чем им положено. Воздух загустел, потемнел, и храм, только что бывший просто страшным местом, вдруг начал звучать иначе — глубже, древнее, будто сквозь него проступала вторая, старая реальность, которой не должно было быть здесь и сейчас.

Потом ударило сильнее.

Пол под ногами не дрогнул, а словно на мгновение потерял твердость. Золотые линии в старой мозаике вспыхнули темным красным отсветом, фрески на стенах задрожали, будто краска под ними ожила, и я вдруг почувствовала, как изнутри проснулась та самая магия, которой я боялась. Не та, что лечила раны и успокаивала боль. Другая. Глубокая. Древняя. Связанная не только с жизнью, но и со смертью, с кровью, с той тонкой гранью, по которой я все это время ходила и делала вид, будто могла ее не замечать.

— Марьяна! — крикнул кто-то. Кажется, Саша.

Но я уже не могла остановиться. Потому что заклинание шло сквозь меня, а не просто через мой рот. Потому что наша кровь уже связала нас. Потому что решетка между нами перестала ощущаться железом и стала ощущаться просто старой условностью мира, который еще не понял, что его правила сейчас ломают.

Бастет это почувствовала.

Я увидела, как на ее лице впервые за все время проступил настоящий страх. Не перед нами. Перед тем, что приближалось.

— Нет, — прохрипела она, отступая на шаг. — Нет. Вы не смеете.

Но было уже поздно.

Пространство вокруг нас стало глубже. Зал как будто раздвинулся внутрь самого себя. Факелы вспыхнули так, что свет на мгновение стал почти белым, а потом в самой сердцевине этой белизны проступил другой силуэт — знакомый, страшный, полуразложившийся и в то же время сильный до дрожи.

Он пришел.

Не через двери. Не по проходу. Не сверху и не снизу.

Он вошел сюда прямо сквозь изменившееся пространство, которое мы только что разорвали своей кровью, словом и страхом. И вместе с ним в зал вошла сила пирамиды, запах старой смерти, ртути, воды, бинтов и той любви, которая однажды уже стала проклятием.

Я не разжала рук.

Не смогла бы, даже если бы захотела.

Потому что теперь все действительно началось.

Пространство продолжало раздвигаться прямо у нас на глазах.

Я все еще чувствовала на ладонях горячую, скользкую кровь: свою, Сергея и Ингвара, чувствовала, как нас держал этот странный, страшный узел, и не могла ни разжать пальцы, ни сделать вдох свободно, потому что храм уже перестал быть просто залом с троном, решетками и факелами. Он стал местом, где мир на мгновение уступил чему-то гораздо более древнему, чем камень, чем культ Бастет, чему-то, старому как мир. Свет дрожал. Фрески на стенах будто поплыли. Тени вытягивались по полу так, словно пытались дотянуться до центра зала первыми, и именно в эту рваную, замершую секунду из разлома в вихре воздуха шагнул он.