Книга Проклятье жрецов Египта, страница 190 – Таруна Поддубная

Я тоже начала двигаться. Не сразу. По чуть-чуть. По полшага. С таким выражением лица, будто просто невольно тянулась к голосу Бастет и не замечала, куда ставила ноги. Сердце при этом уже стучало так сильно, что мне казалось: проклятая услышит его раньше, чем увидит движение.

— Нас не прокляли сразу, — продолжала Бастет, и голос ее стал глубже, хриплее, будто сама память раздирала ей горло. — Сначала нас разлучили. Потом — оклеветали. Потом — сделали так, чтобы мы стали опасны друг для друга. Они не били в лицо. Нет. Они били в доверие. В слово. В обещание. В тело. В кровь. Они хотели, чтобы мы сами стали причиной собственной гибели. Чтобы мы сами друг друга сломали, а потом уже сверху можно было назвать это волей богов или наказанием судьбы.

Дикаст стоял неподвижно, но я слишком хорошо видела, как работал его ум. Он не просто слушал. Он вел ее, подталкивал, давал ей раскрыть именно те куски, которые занимали ее сильнее всего.

— Кто — они? — спросил он мягко, почти бесстрастно. — Ведьмы? Жрецы? Старые дома? Те, кто боялся вашей силы? Или те, кто боялся вашего союза?

— Все сразу, — выдохнула она, и в этом ответе было столько усталой ненависти, что у меня по спине пошел холод. — Старые жрецы, боявшиеся потерять власть. Те, кто торговали судьбами. Те, кто клялись, что охраняют равновесие, а сами жрали чужую любовь, как голодные шакалы. Они говорили о порядке, но им нужен был не порядок. Им было нужно, чтобы мы исчезли. Чтобы наша кровь, наш дом, наши имена больше не возвращались в этот мир.

Сергей уже почти дотянулся. Между его пальцами и пальцами Ингвара оставалось расстояние в ширину ладони, не больше. Я медленно смещалась к ним, стараясь дышать ровно, хотя внутри меня все уже горело от напряжения. Еще немного. Еще чуть-чуть.

— И поэтому ты оказалась там? — спросил Дикаст. — В усыпальнице? Привязанная к тому месту, где смерть должна была стать вечной?

— Да, — ответила Бастет и впервые за весь разговор в ее голосе послышалась не злость, а настоящая боль. — Они думали, что сделали все. Что нашли идеальное наказание. Что вырвали нас друг у друга так, чтобы даже после смерти мы не смогли соединиться. Они запечатали меня не просто в камне. Они запечатали меня в ожидании. В бессилии. В памяти. И это было хуже самой смерти. Гораздо хуже.

Проклятая подошла еще ближе к трону, потом резко обернулась к нам, и ее высохшее лицо исказилось:

— Но они не знали одного. Не подумали на века вперед. Не подумали, что мир тоже ошибается. Что даже их печати когда-нибудь треснут. Что кровь, оставленная в песке, однажды найдет дорогу наверх. И что я все-таки выберусь.

На слове «выберусь» по залу прошла волна такой холодной ярости, что даже факелы дрогнули. Я увидела, как Сергей наконец вытянул руку до предела, пальцы Ингвара тоже легли на прутья с другой стороны, и между ними осталось совсем немного. Я медленно подняла свою ладонь, будто в жесте бессильного напряжения, и сделала еще один крохотный шаг.

— Их самый главный просчет был не в том, как они нас прокляли, — продолжила Бастет уже тише, почти шепотом. — Их самый главный просчет был в том, что они не думали на века вперед.

И именно в этот миг все совпало.

Сергей выпустил когти первым. Короткое движение, почти беззвучное, и по его ладони пошла быстрая темная полоска. Ингвар сделал то же самое с той холодной точностью, от которой у меня самой перехватило дыхание. Я даже не почувствовала боли, когда выпустила свои когти и полоснула по ладони. В голове уже не было места ни страху, ни сомнениям. Только одно: сейчас.