Книга Трусы на люстре, или И смех, и грех, страница 44 – Елена Амеличева

— Твое право, - бросил демон, не оборачиваясь. - Но если сдохнешь, долг перейдет к твоей мамаше. А у нее, я слышал, сердечко слабое. Не переживет такого сюрприза.

Дверь перед моим носом захлопнулась. Грохнул засов, щелкнул замок.

Я стояла в темном коридоре, прислонившись к стене, и смотрела на грязный пол. Где-то внизу, в конторе, застучали счеты, заговорили о цене на треску.

Я подняла глаза к потолку, с которого свисала одинокая лампочка без абажура.

— Что же я наделала, - прошептала в пустоту, чувствуя, как дрожат ноги.

Ответом был только скрип лестницы - старой, недовольной, скрипучей, которая, казалось, говорила: «Ничего, милая, ничего. Ты сама выбрала эту дорожку. Вот и иди по ней до конца».

Я вытерла лицо подолом юбки, расправила плечи и пошла вниз. Ноги не слушались, подгибались на каждой ступеньке, но я держалась. Мне нужно было уйти отсюда. Уйти, чтобы подумать. Чтобы решить, что делать дальше.

Идти в «Розовый фламинго»? Сдохнуть? Или придумать что-то третье?

В голове была пустота.

Только злость - на Атамира, на его мать, на эту Зою, на Родерика - медленно сворачивалась внутри в тугой, холодный ком.

Я еще вернусь, Атамир де Кавендиш. Я еще вернусь. И ты пожалеешь, что вышвырнул меня, как надоевшую игрушку.

Все вы пожалеете.

Я вышла на улицу, и меня тут же окатило портовой вонью - тухлой рыбой, дешевым ромом и мокрыми досками, которые гнили прямо на глазах. Дверь за моей спиной захлопнулась с глухим, окончательным стуком. Родерик не выглянул, не окликнул, не бросил вдогонку даже плевка. Для него меня больше не существовало. Только долг. Три тысячи. Цена моей свободы. Или моего тела.

Я брела по склизкой мостовой, не разбирая дороги. Каблуки проваливались в щели между досками, грязь чавкала под ногами, забрызгивая подол платья. Хорошего платья. Шелкового. Того, которое я купила на деньги демона, чтобы понравиться Атамиру. Теперь оно было мятым, испачканным,похожим на половую тряпку, что видала разное.

Слезы текли по щекам, смывая остатки косметики. Я размазывала их тыльной стороной ладони, но они все лились по шекам - горькие, соленые, бесполезные. Я выла почти в голос, не стесняясь редких прохожих, которые шарахались от меня в стороны, как от прокаженной. Им было плевать. Тут всегда кто-то плакал. Или умирал. Или и то, и другое одновременно.

— Нехорошо, - раздался вдруг голос сбоку. Мелодичный, бархатистый, как кошачье мурлыканье, - портить такую красоту слезами. Право слово, нехорошо.

Я замерла и подняла голову.

В двух шагах от меня стояла женщина. Такая нелепая здесь, среди унылых серых складов, грязи и ржавых кранов, что я сначала подумала — галлюцинация. Слишком яркая, слишком чистая, слишком… дорогая.

Высокая, стройная, с идеальной осанкой, которая бывает только у тех, кто с детства привык, чтобы перед ними расступались. Волосы темно-каштановые, с рыжим отливом, были уложены в замысловатую прическу, из которой выбивался лишь один локон, завивающийся у виска. Платье на ней было изумрудное, шелковое, с кружевным воротником, расшитым мелкими жемчужинами. Пальцы унизаны кольцами - золото, рубины, что-то темное, похожее на вулканическое стекло. На шее - кулон в виде змеи, кусающей свой хвост. Глаза - зеленые, как море перед бурей, с вертикальными зрачками.