Книга Трусы на люстре, или И смех, и грех, страница 36 – Елена Амеличева

— Вставай, Атамир, - раздался ее ледяной голос за дверью. - Через десять минут жду тебя во дворе. Мы идем на охоту.

— Я не хочу на охоту, - простонал, зарываясь лицом в подушку. Подушка пахла Зоей. Точнее, уже не пахла - запах выветрился за два дня, но моя дурацкая память упорно дорисовывала его.

— Это был не вопрос. Одевайся, или пойдешь в лес голым, - ответила мать и удалилась. Я слышал, как ее шаги - размеренные, уверенные, ни одной лишней вибрации - удаляются по коридору. Она никогда не семенила, не стучала каблуками нервно. Мать двигалась как хищник, который знает, что он здесь главный.

Я встал. Потому что ослушаться мать - это даже не самоубийство. Это медленная, мучительная смерть от тысячи мелких унижений, которыми она способна казнить виртуознее любого палача.

Оделся кое-как - в старое охотничье, которое нашёл в шкафу. Раньше Зоя следила, чтобы моя одежда была выглажена, починена, разложена по полочкам. Теперь... теперь рубашка оказалась мятая, на штанах обнаружилось пятно (и когда я успел?), а один сапог был без шнурка. Второй шнурок, видимо, утащил тот проклятый хомяк.

Я спустился во двор, чувствуя себя нашкодившим щенком. Мать уже ждала.

Она стояла у конюшни, одетая в идеально сидящий охотничий костюм из темно-зеленого велюра, с изящным арбалетом в руках и с таким видом, будто собралась не на охоту, а на светскую беседу с королем. Седые волосы уложены в безупречную прическу, ни единой выбившейся пряди, несмотря на ранний час. Жемчуг на шее поблескивал в утреннем свете, и я почему-то подумал: интересно, она с ним спит? Или снимает на ночь?

— Ты опоздал на три минуты, - заметила мать, даже не взглянув на часы. Она просто знала. - И выглядишь как пугало. Твой шнурок торчит.

Я посмотрел вниз. Действительно, второй шнурок болтался, развязанный. Я попытался завязать его на ходу, но мать остановила меня жестом.

— Не унижайся. Иди так. Может, хоть это научит тебя следить за своим гардеробом. Или жениться на тех, кто умеет следить.

Я промолчал. Спорить с матерью было себе дороже.

Лошадей подали. Мне - моего жеребца Грома, огромного черного красавца, который почему-то сегодня косился на меня с подозрением. Будто знал. Мать оседлала свою кобылу Снежинку - белую, статную, с умными глазами. Снежинка была стара, но мать не желала менять ее, потому что, цитирую: «Эта лошадь единственное существо в семье, которое меня понимает».

Мы выехали в лес, когда солнце только начинало золотить верхушки деревьев. Туман стелился по земле, в воздухе пахло мокрой листвой и грибами. Идиллия, если бы не одно "но" - мать ехала рядом и молчала.

Это молчание было хуже любой брани. Оно давило, как горная порода, намекая, что в любой момент разговор может начаться, и тогда мне не поздоровится.

— Мам, - рискнул, когда мы въехали в сосновый лес. - Может, скажешь сразу, зачем мы поехали? Олени, наверное, еще спят.

— Олени не спят, они пасутся на рассвете, - отрезала мать. - Ты бы знал это, если бы хоть раз поинтересовался охотой, а не просто убивал дичь ради забавы.

Я снова промолчал. Я вообще не любил охоту. Я любил сражения - честные, открытые, где можно выпустить дракона и почувствовать свою силу. А охота... это было не мое. Слишком тихо, слишком терпеливо, слишком много надо ждать.