Книга Трусы на люстре, или И смех, и грех, страница 20 – Елена Амеличева

Я был идиотом.

— И что мне делать? - спросил тихо.

— Для начала, - мать кивнула на люстру, - сними эту пошлость. Сожги. Забудь, как страшный сон. Потом приведи себя в порядок. Ты похож на чучело, которое забыли в сыром подвале. Затем поезжай к юристу, нужно составить требование об изъятии у Зои детей. Хотя нет, этим займусь сама. Печать Кавендишей в кабинете? Отлично. А ты возьми себя в руки и поезжай за ней.

— К тетушке Филиппе? - я сглотнул. - Ты знаешь, что это за женщина?

— Знаю, - мать поморщилась, и впервые на ее лице мелькнуло что-то похожее на уважение. — Мы с ней... знакомы. Давно. Она невыносима. Стреляет как дьявол, ругается как извозчик, держит в доме волков и привидение. И она ненавидит меня со времен нашей молодости, когда я увела у нее жениха.

— Ты... что? - я почувствовал, что у меня начинается мигрень.

— Долгая история, - отмахнулась мать. - Не твоего ума дело. Главное, если Зоя у нее, вернуть ее будет непросто. Филиппа сделает все, чтобы ты прочувствовал всю глубину своего падения. Но ты должен попытаться. Потому что если не ты, то кто?

— Может, никто? - с надеждой спросил я.

Мать посмотрела на меня так, будто я предложил сжечь королевскую библиотеку ради забавы.

— Атамир, — сказала она ледяным голосом, от которого у меня драконья чешуя встала дыбом в самых неожиданных местах, - ты поедешь к ней. Будешь угрожать и обещать. Будешь ползать на коленях. Будешь есть землю и обещать звезды с неба. Ты привезешь ее обратно, даже если для этого придется украсть ее из-под носа у твоей тетки с ружьем и сворой волков. Потому что я так сказала.

— А если она не захочет возвращаться?

Мать улыбнулась. Это была страшная улыбка - такая же, как у палача, который примеряет новый топор и предвкушает, как хорошо он ложится в руку.

— Тогда, - сказала она, - я помогу тебе ее уговорить. И поверь, Атамир, мои методы убеждения гораздо эффективнее твоих. Я не буду кричать и бросаться сковородками. Я просто... поговорю с ней. По-женски.

Я поежился. Почему-то эта фраза звучала страшнее, чем угроза драконьим огнем.

— А сейчас, - мать повернулась к двери, - я пойду в гостевую спальню. Мне нужно отдохнуть с дороги.

Она вышла, оставив после себя запах французских духов и чувство неизбежного апокалипсиса.

Я остался один.

С розовыми трусами на люстре.

С чувством, что моя жизнь только что перешла из комедии в трагедию, с элементами абсурда.

И с мыслью, что мать, которая всю жизнь ненавидела мою жену, вдруг потребовала ее вернуть. Почему?

Я посмотрел на потолок, на злополучный предмет гардероба, и прошептал:

— Зоя, что же я наделал...

Тишина не ответила.

Но где-то в глубине замка хлопнула дверь, и матушкин голос - спокойный, ледяной, аристократичный, произнес:

— Атамир, я жду, когда ты снимешь эту безвкусицу с люстры. У меня от нее портится настроение. А когда у меня портится настроение, страдают все. Особенно ты.

Я вздохнул, встал, полез на люстру.

Жизнь дракона - дерьмо. Особенно когда ты идиот. И особенно когда у тебя мать, которая внезапно решила, что твоя жена - лучшее, что с тобой случилось, и готова применить для этого любые методы, включая психологическое насилие над собственным сыном.

Я снял трусы. Брезгливо, двумя пальцами. Они воняли дешевыми духами и еще чем-то сладким, приторным, от чего хотелось чихать.