Книга Трусы на люстре, или И смех, и грех, страница 18 – Елена Амеличева

Моя мать. Герцогиня Матильда де Кавендиш.

Та, перед которой трепетали короли и падали ниц демоны. Та, чей взгляд мог заморозить драконье пламя. Та, которая ни разу в жизни не повысила голос, но умела делать так, что люди сами бросались выполнять ее приказы, даже не дожидаясь слов.

Она окинула меня взглядом - помятого, заплаканного, в разорванной штанине, с розовыми трусами на люстре над головой - и на ее безупречном лице не дрогнул ни один мускул.

Только бровь приподнялась на миллиметр. Выразительный миллиметр, который говорил больше, чем любой крик.

— Атамир, - произнесла мать голосом, который мог принадлежать только истинной леди - тихим, ровным, с легкой хрипотцой, делающей его еще более властным. - Я наслышана о твоих... достижениях. Но, признаться, не думала, что все настолько... живописно.

Она перевела взгляд на люстру. На трусы. На секунду мне показалось, что в ее глазах мелькнуло что-то вроде любопытства - как у энтомолога, обнаружившего новый вид жука.

— Розовый, - констатировала тоном, каким обсуждают погоду. - С зеленым. В моей молодости это называли «деревенщина в большом городе». Сейчас, видимо, называют... моветон. Или диагноз.

— Мама, - выдавил я. Голос не слушался. - Ты... как ты здесь оказалась?

— Приехала, - ответила спокойно, проходя в гостиную и останавливаясь напротив меня. Она не села - леди Матильда не садилась в неубранной комнате. Это было ниже ее достоинства. – Мне сообщили. Сказали, что ты окончательно спятил, что привел в дом... особу с сомнительным вкусом и что дети в истерике. Я, знаешь ли, была удивлена.

— Тем, что я спятил?

— Тем, что Зоя наконец-то решилась тебя бросить, - поправила мать. - Я думала, это случится раньше. Лет пять назад, например. Или после рождения двойни. Но лучше поздно, чем никогда.

Я сел обратно в кресло - опять в Зоино, сам не заметил как, и почувствовал, что земля уходит из-под ног окончательно.

— Ты приехала меня добить?

— Если потребуется, - мать вздохнула - едва слышно, как вздыхают статуи, когда никто не видит. - Но сначала я хочу понять, что, собственно, произошло. Кроме очевидного.

— Чего очевидного?

— Ты изменил жене, - перечислила, загибая пальцы в кружевных перчатках. - Ты привел любовницу в дом, где живут дети. Ты позволил ей развесить белье на люстре в гостиной. Ты, по слухам, даже не закрыл дверь, когда... ну, ты понял. И теперь ты сидишь в кресле своей жены, жалеешь себя и, судя по всему, не знаешь, что делать дальше.

Она помолчала.

— Я ничего не упустила?

— Ты забыла про кота, - буркнул в ответ. - Он прокусил мне ногу.

— Кот, судя по всему, единственный разумный член этой семьи, - отрезала мать. - А теперь, Атамир, возьми себя в руки. Хватит распускать нюни. Ты мужчина или девка на выданье?

Я поднял на нее глаза. В ее тоне не было сочувствия. Не было и жестокости. Было холодное, спокойное требование: перестань быть жалким, это недостойно нашего рода.

— Я дракон, - сказал, стараясь придать голосу твердость. Получилось жалко.

— Драконы не занимаются самоедством в креслах своих жен, - отрезала мать. - Драконы либо не совершают глупостей, либо совершают и несут ответственность. Ты совершил. Теперь отвечай. Поезжай и помирись с женой.

Я вытаращил глаза.

— Ты... ты серьезно? Ты, которая всю жизнь ее ненавидела? Ты, которая называла ее «выскочкой из обедневшего рода»? Ты, которая изводила ее каждым своим визитом, критиковала ее стряпню, ее манеры, ее детей, ее брови - особенно брови, я помню! Ты теперь говоришь мне помириться с ней?