Книга Трусы на люстре, или И смех, и грех, страница 17 – Елена Амеличева

Я сказал: «Правильно матушка говорила».

Матушка. Которая терпеть не могла Зою с первой минуты. Которая называла ее «выскочкой из обедневшего рода». Которая…

Я резко встал. Мысли метались, как потревоженные осы. Десять лет. Десять лет я слушал мать, слушал сослуживцев, слушал свою дурацкую драконью гордость. А Зою не слышал.

— Но она могла бы родить сына! - вслух возразил кому-то невидимому. - Могла бы постараться!

Глупо. Даже для меня глупо. Лекари говорили, что после двойни каждая беременность - риск. А я… я снова заставил. Уговорами, скандалами, обидами. И получил Мелиссу. Лисенка. Рыжего, как осенний лист, смешного и такого… такого…

Я не пошел к ним после родов. Не потому, что не хотел. А потому, что боялся увидеть в глазах жены то же, что видел в глазах матери, когда разбил ее любимую вазу в пять лет. Разочарование.

Трус. Я всегда был трусом. Просто прятал это за чешуей.

Я снова сел. В кресло Зои. Провалился в него, как в болото. Запах ванили ударил в нос, и я… я зарычал от боли.

Да, великий дракон, генерал, гроза северных земель, сидел в пустом замке и рычал, уткнувшись в подлокотник жениного кресла.

— Что я наделал, - прохрипел я. - Что я наделал…

Она уехала. Забрала детей. Кота. Ворона. Даже хомяка, мать его, которого я даже не замечал, хотя он, оказывается, жил у меня под носом и жрал мои тапки.

Я остался один. С трусами на люстре. С чулками на кухне. С пустотой в груди, которую не мог заполнить ни криком, ни рыком, ни своей дурацкой драконьей силой.

Я не умел просить прощения. Не умел признавать ошибки. Меня не учили. Учили нападать, побеждать, брать свое. А вот что делать, когда ты все взял и понял, что взял не то, об этом ни один наставник не рассказывал.

— Зоя, - позвал в пустоту. - Зоя, прости.

Тишина.

Я знал, что она не услышит. Карета уже далеко. Она, наверное, смеется сейчас с девочками, кормит этого проклятого хомяка и рассказывает, какой ее муж идиот.

И она права.

Я идиот.

Я опустил голову на руки и замер, чувствуя, как по спине ползет холод. Одиночество - мерзкая штука. Оно не нападает с рыком, как враг. Оно подкрадывается тихо, садится на плечо и шепчет: «Ты сам виноват. Сам. Сам».

— Сам, - эхом отозвался я.

И в этот момент, когда я уже почти уверовал в то, что жизнь кончена, что меня ждет только старость в пустом замке в окружении розовых трусов и собственного позора, я услышал звук.

Шаги.

Глава 11. Исправь всё

Медленные, уверенные, скрипящие по паркету.

Я замер. Сердце пропустило удар, потом заколотилось где-то в горле. Кто? Воры? Призраки? Или Зоя вернулась? Вдруг она передумала? Вдруг она…

Я резко обернулся, вскочив с кресла, готовый к чему угодно: к скандалу, к слезам, к новой сковороде, наконец.

И застыл.

В дверях гостиной стояла женщина. И это была не Зоя.

Высокая, величественная, в идеально сидящем дорожном платье из темно-синего бархата, с воротником, расшитым серебряной нитью. Седые волосы уложены в безупречную прическу — ни единого выбившегося завитка, ни малейшего намека на небрежность. На шее - жемчуг, который стоил больше, чем весь мой замок вместе с прислугой и хомяком в придачу. В руках - изящный ридикюль, в котором, я знал, лежит веер, нюхательная соль и кинжал на случай, если кто-то посмеет к ней приблизиться без приглашения.