Книга Трусы на люстре, или И смех, и грех, страница 21 – Елена Амеличева

— Сжечь, - пробормотал я, направляясь к камину. - Определенно сжечь.

Жизнь - д...мо.

Но, может быть, в этом д...ме есть шанс все исправить?

Вопрос риторический. Ответа я не знал.

Знал только одно: завтра в шесть утра мать разбудит меня на охоту. И там я узнаю все, что она думает о моем поведении, о моей жизни и о моих перспективах.

Спорить с ней бесполезно.

Остается только подчиниться.

И, может быть, это к лучшему.

Глава 13. Замок тети Филиппы

Запахи в карете смешивались в адский коктейль: детский пот, мокрая шерсть Пипа, перьевой дух Каркуши, яблочные огрызки и - вишенка на торте - хомячья моча, потому что Шмякс, зараза такая, решил, что карман Виктории - отличное место для туалета.

Виктория обнаружила это через два часа и заорала так, что лошади шарахнулись в сторону, а волки в лесу стали вегетарианцами.

— Мама! Он... он... наделал пи-пи в карман!

— Шмякс? - уточнила на всякий случай.

— А кто же еще? Пип в корзине, Каркуша в клетке, больше некому!

Шмякс, почуяв неладное, высунул нос из кармана, посмотрел на нас с Викторией наглыми бусинками и... шмякнулся на пол кареты, после чего шустро забился под сиденье, откуда и наблюдал за развитием событий с философским спокойствием.

— Сделаем из него чучело, - пообещала я, глядя на мокрое пятно на новом платье Виктории. Чувствую, к моменту приезда к тете обзаведусь роскошным нервным тиком и распугаю всех волков в округе, начав им подмигивать.

— Мама, нельзя убивать хомяков! - возмутилась Эмили. - Они маленькие и пушистые!

— Маленькие и пушистые имеют право жить, - подхватила Александра.

— А Викино платье? - поинтересовалась я. - Оно имеет право жить?

Девочки задумались. Вопрос приоритетов в мире, где есть хомяки и платья, требовал глубокого философского осмысления. Я прямо видела, как в их головах крутятся шестеренки.

— Платье не живое, - выдала наконец Виктория с интонацией верховного судьи. - А Шмякс живой. Значит, Шмякс важнее. Хотя он и гад.

— Логика железная, - я вздохнула. - Ладно, платье переживем. А вот если он доберется до моей шляпы...

Шмякс, будто поняв угрозу, пискнул из-под сиденья и зарылся глубже в ворох старых тряпок.

— Он обещает больше так не делать, - перевела Виктория.

— С каких пор ты понимаешь хомячий язык?

— С тех пор, как он поселился у меня в кармане и обмочил меня. Мы теперь родственные души.

Я посмотрела на дочь, потом на хомяка, который высунул нос и смотрел на меня с таким выражением, будто говорил: «Да, я теперь часть семьи. И я буду мочиться там, где захочу. Смирись».

Я смирилась.

К вечеру второго дня мы все напоминали беженцев с поля боя. Волосы слиплись, платья измялись, глаза ввалились. Пип охрип и теперь только сипел из корзины. Каркуша устал орать и просто сидел на моем плече, периодически клюя меня в ухо - видимо, для поддержания тонуса. Шмякс объявил амнистию и снова залез в карман к Виктории, которая махнула рукой на судьбу платья.

— Приехали, ваша милость, - доложил кучер таким тоном, будто сообщал, что мы наконец-то добрались до врат рая. Или ада, это как посмотреть.

Я высунулась в окно и замерла. Солнце клонилось к закату, заливая все вокруг оранжево-золотистым светом. Воздух пах хвоей и дымом - смолистым, уютным. Где-то вдалеке ухал филин.