Книга Змеелов, страница 85 – Даха Тараторина

Когда он явился на следующий вечер, Асса с улыбкой шепнула:

– Вернулс-с-ся.

А он ответил:

– Вернулся за тобой.

Больше она не плясала в харчевне, хотя многие, да и сам хозяин двора, сулили хорошие деньги, согласись она ещё хотя бы на один танец. Но с тех пор Асса плясала только для него. А жрец, заворожённый колдовской красотой, благословил брак вопреки воле родичей Змеелова.

Он любил её как только может мужчина любить женщину. Ласкал ночами, поклонялся, как богине, ступившей на землю. Изгнал из дома друзей, недостойных смотреть на красавицу Ассу. Потерял отца и мать. И не видел, не желал видеть следы крови на её рукавах, обманывал себя, ощущая вкус смерти в поцелуях. Прикидывался, что не чует запаха руды.

Он остался один задолго до того, как стал Змееловом. Некому было пресечь безумие, завладевающее его рассудком день за днём, и ненависть, жрущую его изнутри. Ненависть к слабому влюблённому и ослепшему человеку.

Скоро она перестала притворяться. Алые лужи оставались на пороге, клюквины крови вели в опочивальню, обрывки одежды, пахнущей ужасом и яростью, валялись по дому. Потом стали появляться тела. Асса смотрела на них и улыбалась. А он… он был её мужем. Он снова и снова сжигал их, закапывал, прятал, пока не стало казаться, что ладони сплошь покрыл багрянец.

Всё закончилось, когда она притащила с собой ребёнка. Совсем мальчишка, он стоял перед ней на коленях и глядел с разинутым ртом, как на величайшее чудо. Тогда же впервые по-настоящему рассмотрел её и он. Асса не желала золота, оно было ей ни к чему. Ведь чёрную чешую и без того украшали золотые блики. Красота Ассы была колдовской, потому что она сама не была человеком. Змеевица протянула к супругу руки, а хвост обвился вокруг ног мальчишки.

– Милый! Милый! – позвала она. – Иди же ко мне!

Меч, который он нащупал, принадлежал другому. Одному из тех, кого Змеелов хоронил. Но рукоять легка в ладонь как родная.

– Отпусти ребёнка, – глухо сказал он.

– Милый! Ну что же ты? С-с-сядь рядом.

Как хотел он подчиниться! Как хотел оставить в пустой голове лишь один голос – её.

– Отпусти ребёнка, – повторил он.

Она показала зубы. Золотые, как блик на чёрной чешуе.

– Вместо него будут другие. Я прикажу – и ты сам приведёшь их ко мне.

– Отпусти. Ребёнка.

Гибкий хвост скользнул по полу. Освобождённый от хватки, мальчишка сморгнул морок и закричал. Асса улыбнулась так, как умела лишь она.

– Зас-с-с-ставь меня.

Он никогда не рубился ни до, ни после. Лишь в тот единственный раз. Раз, когда от рассёк тело своей жены.

Он говорил, не отрывая взгляда от алых языков пламени в костре, и казалось, что тот огонь пляшет не на угольях, а в его собственной груди. Пляшет, облизывая почерневшее от копоти нутро, терзает, требует нового корма. Да только кормиться больше нечем: внутри у Змеелова не осталось ничего.

Ирга облизала пересохшие губы, села с ним рядом и тоже уставилась в огонь.

Во сне Ирга плясала. Люди вокруг кричали, свистели и бросали ей под ноги золотые монеты. Смуглые ступни топтали их – золото было ни к чему прекрасной танцовщице. Когда среди изуродованных хмелем и жиром лиц появилось его, всё переменилось. Такой потерянный и красивый, такой лишний в этом свинарнике… Она боле не могла смотреть ни на кого другого. Лишь на него. Лишь на того, кто скоро возьмёт себе имя Змеелов.