Книга Змеелов, страница 56 – Даха Тараторина

— Что там?

Змеелов смотрел прямо на неё. Он спокойно сказал:

— Красиво.

Колдовка и сама была как та островная темень. Поди пойми, что у неё на уме? А глаза, зелёные, хитрые, так и сверкают. Зовут? Заманивают?

Она отчего-то потупилась и буркнула:

— Таков уж Гадючий яр… Да не зевай: не ровен час, укусит.

Так оно всегда и бывало: едва залюбуешься, забудешь следить за каждым шагом и словом, сразу провалишься и точно тебя и не было. На болоте ли, в любви ли.

— Знаю, – кивнул колдун.

Ирга поёжилась – сырой холод быстро забирался под одежду. Это колдуну всё едино: что в лесу, что на болоте, что у горячей печи его одинаково мучало ледяными поцелуями Безлюдье.

— Ты от меня будто бы с утра бегаешь, – заметила девка.

— Людей опросить надобно. Кто с покойником говорил, кто слухи какие знает, кто за соседом неладное заметил.

— Угу, так они тебе и скажут. Ты чужак.

Колдун умолк. Ирга была права, и за день он и сам то понял. Это на большой земле имя одинокого колдуна открывает все двери и развязывает языки. Гадючий яр и тут повёл себя особо: узнав, что чужак обидел старосту, речей с ним вести никто не пожелал, а склочная бабка, живущая недалеко от колдовкиного брата, ещё и кочергой пригрозила огреть. Оно Змеелов, конечно, мог бы намагичить – припугнуть а то и вовсе усыпить старуху. Но кочерга оказалась тяжела и быстра…

— А я уж решила, – Ирга вдруг хихикнула, как девчонка, – что ты меня сторонишься.

— С чего бы?

— Ну… – Она замялась. – Ты поцеловал меня утром.

Колдун порадовался, что темень скрыла истинное выражение его лица. Он резко повернулся и прижал девку к закрытой двери. Руки сами собою легли ей на бёдра. И – вот диво! – Ирга не вскрикнула и не дёрнулась от испуга. Только рот разинула от удивления. И так захотелось прильнуть к этому рту, что мочи нет! Змеелов приблизился к ней, дождался, пока румянец зальёт девичьи щёки, и нахально самодовольно выдохнул:

— А ты мне ответила.

Вот когда она вспыхнула подобно пуку сухой травы в костре! Зашипела, оттолкнула, ногой топнула! А так и стоило бы сразу. Ибо незачем ждать ласки от того, чей удел – нести смерть.

— Вот ещё! Я… просто брата позлить!

— А я тебе в том помог.

— Ну и спасибо! – выкрикнула она так, словно проклинала колдуна.

— Ну и пожалуйста! – рявкнул он.

Колдовка набрала воздуху в грудь, готовая ответить на очередную колкость, но махнула рукой и спустилась с крыльца. Хотела вырвать росток рыбьего глаза – траву сорную и вредную, но до того красиво цветущую, что хозяйки вечно жалели её и оставляли хоть пару-тройку бутонов, чтобы на будущий год вновь браниться на вездесущий вьюн. Ирга коснулась ажурных лепестков и сказала будто бы цветку:

— Мы с ним в детстве не разлей вода были. Думы друг друга знали. Один поранится – у другого болит. А когда мальчишки меня задирали, Василёк один супротив них ходил. Я потом бадягой ему синяки лечила, а он врал, упал, мол.

Змеелов мог бы сказать, что так оно всегда и бывает. Что сначала веришь и душу раскрываешь перед любимыми, а после в эту самую душу тычут раскалённым углем, выжигая всё дотла. Мог бы. Но смолчал. Вместо того он сел на ступеньки, с наслаждением вытягивая хромую ногу.

— Болит?

Он передёрнул плечами. Болит, конечно. Но что поделать?

— А колдовством залечить?