Книга Крапива, страница 141 – Даха Тараторина

— Можэт и так. Но оттого ночи лишь горячэе.

— Не надо мне тут про ночи! И думать не хочу…

Шатай прикусил ноготь.

— Тэбэ и нэ надо. Надо, чтоб аэрдын о них думала.

Всё ж в каждом зрелом муже живёт смешливый мальчишка. Оба мужа травознайки, переглянувшись, вмиг покраснели и зашлись хохотом так, что схватились за животы и завалились в траву. Лишь после уразумели, что капкан распахнулся, а полоз выпустил их, не ужалив ни одного. Змей лишь высунул из гнезда голову в алых серёжках – верный знак того, что щёки полнятся ядом. Пощекотал воздух раздвоенным языком да и скрылся.

Влас приподнялся и пробормотал:

— Видно, сами боги написали мне такую судьбу. Что отец с дядькой, что я… На роду мне написано любить ту, что зовётся женой другого.

— Ты сказал это, – не преминул уколоть Шатай. – Нэ я.

— Да, согласился Влас. – Только и думать не моги, что мы на том разойдёмся.

Шатай одобрительно кивнул.

— Да пошэл ты.

— Сам пошёл, – улыбнулся княжич.

* * *

Верный конь Кривого, которого калека выхаживал ещё жеребёнком, всё чаще спотыкался и дважды падал от усталости. Из последних сил плелись они оба сквозь непроглядную тьму степи и, кабы не благословение Рожаницы – дождь, нипочём не добрались бы. Хотелось есть, ведь преступника последние дни кормили из рук вон плохо. Часто Кривой и сам отказывался от пищи, тщась сохранить крохи достоинства. Конь мог хотя бы щипать траву, что пустилась в рост из напитавшейся влагой земли. Старик не баловал себя и этим.

Ночами они мучались от холода и не позволяли себе привалов, чтобы не околеть. Только жар, исходящий от мускулистого тела животного, поддерживал жизнь в старом калеке. Этот жар да мысль о том, что Шатая и тех, с кем он покинул племя, разрежут на куски, как только найдут.

Ясно, что укрыться беглецы могли лишь в Тяпенках – деревеньке на самой границе Срединных и Мёртвых земель. Туда-то старик и спешил, обгоняя большое неповоротливое войско Змея.

Изнурённый, голодный, мучимый сырой духотой днём и холодом по ночам, Кривой едва мог усидеть верхом. Когда же конь отказался идти дальше, старик снял и припрятал в укромном месте сбрую, а дальше отправился пешком.

Едва стало возможно разглядеть одинокого путника с окраины деревни, калека упал. Он пытался ползти и даже унизительно звал на помощь. Но крик звучал шёпотом, а в деревне вовсю пели песни. Никто не слышал Кривого. Никто, кроме, разве что, двух дурней, решивших отчего-то покинуть праздник, да ещё и двинувшихся аккурат в ту сторону, куда указывала дорога в Мёртвые земли.

Шатай встал как вкопанный.

— Слышишь?

— Нет, – покачал головой княжич.

Больше привычный к разноголосому степному говору, чем к шуму деревни, Шатай и сам не был уверен, что ему не почудилось. Но Влас решил за двоих:

— Пойдём поглядим.

— Нэт… послышалось…

Влас ехидно добавил:

— Или ты так спешишь к своей аэрдын?

Отчего-то шлях смутился.

— А если и так?

— Ничего, не убежит. Пойдём.

Да будут благословенны боги, что ткут полотно судеб смертных! Бесформенная груда на дороге издали и на человека-то не походила, но шлях узнал шляха сразу же.

— Кривой! Свэжэго вэтра… Кривой!

Они вдвоём бросились к старику. Подхватили: один под правую руку, другой под левую. Калека поглядел на них шалым взглядом, уже не в силах разобрать, кто перед ним. Прежде, чем усталость взяла верх и погрузила старика в глубокий сон, он сказал: