Книга Инспектор артефактов, страница 102 – Даниил Светлов

Он наконец обернулся.

И впервые за весь разговор в его лице мелькнула настоящая злость.

— Ты не понимаешь, о чём говоришь.

— Понимаю, — ответила Настя. — Это не зовёт тебя, Глеб.

Настя впервые отвела взгляд от разрыва и посмотрела прямо на него.

— Оно вообще никого не зовёт.

Настя смотрела на него спокойно, почти устало.

— Ему просто всё равно, кто откроет дверь.

На последних словах по собору прошла ещё одна дрожь — уже такая сильная, что один из камней сорвался сверху и разбился о пол у алтаря. Люди Глеба одновременно напряглись. Один из них машинально перекрестился — быстро, почти зло. И сразу отвёл руку, будто испугался, что там, по ту сторону, это заметит.

Глеб ничего не ответил, а медленно повернул голову ко мне.

Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга, и в этой тишине между нами вдруг очень ясно встала вся прошлая жизнь — крыши Петербурга, допросные, командировки, кухня с маленькой Василисой на его коленях, все разговоры про контроль, долг и цену ошибки.

— Ты до сих пор не понял, да? — тихо сказал он. — Всё, чему нас учили, было построено на страхе. Контора не защищает мир, Денис. Она просто удерживает крышку. Чтобы ничего не менялось. Чтобы люди вроде Иры умирали молча и «правильно».

Я хотел ответить.

Но в этот момент Настя резко вдохнула.

Так резко, что я сразу повернулся к ней.

Она смотрела уже не на Глеба.

В разрыв.

И в её лице впервые появился настоящий страх. Не за себя — вообще не человеческий страх, а реакция человека, который внезапно увидел что-то слишком большое для собственного сознания.

— Денис… — очень тихо сказала она.

По полу собора снова прошла вибрация. На этот раз — живая. Только теперь вместе с ней из разрыва пришло движение.

Что-то шевельнулось в глубине этой серой пустоты.

И в тот же момент я понял одну вещь:

оно двигалось не к нам.

Оно уже было здесь.

1.

Разрыв за спиной Глеба уже не просто висел в воздухе — он дышал. Серая пустота медленно пульсировала, и с каждым толчком по собору расходились едва заметные волны, от которых начинала меняться сама реальность.

Сначала стены пошли светлыми разводами. Старый камень будто молодел на глазах — трещины затягивались, копоть исчезала, а выщербленные фрески проступали всё яснее, словно время вдруг потекло обратно.

Потом изменился воздух. Запах сырости ушёл. Вместо него потянуло сухой травой, нагретым деревом, мёдом и ещё чем-то болезненно знакомым, от чего внутри начинало сжиматься сильнее, чем от самого страха.

Не потому что это было чужим. Потому что это было слишком правильным.

Я вдруг очень ясно вспомнил лето за городом, ещё до Конторы, до артефактов, до всей этой жизни. И сразу понял: разрыв не просто менял пространство. Он подбирал то, что человек хотел увидеть.

Глеб медленно повернулся к разрыву и застыл перед остатками алтаря, щурясь в сероватый свет. Теперь он говорил уже не мне — куда-то вглубь серой пустоты, будто давно разговаривал не с людьми.

— Ты думаешь, я всё это ради Иры? — тихо спросил он. — Ира стала последней каплей. Но не причиной.

Он медленно провёл ладонью по воздуху, словно чувствовал искажение кожей.

— Контора врёт не в отчётах. Она врёт самим устройством мира. Артефакты десятилетиями лежат в сейфах, пока люди умирают. А тех, кто пытается понять их по-настоящему, объявляют безумцами. Потому что система боится. Не угрозы. Перемен.