Книга Развод. Я (не) буду твоей, страница 46 – Наталья Ван

Её лицо искажается не от жадности, а от чего-то вроде обиды и страха.

— Дело не в деньгах. Я… я просто не могу говорить. Мне нельзя.

— Хотя бы скажите, — я понижаю голос. В нём слышится отчаяние, которое я уже не могу скрыть. — София уверена, что именно я отец ребёнка. Это… правда? Технически. Я могу быть отцом? Вы же ее знаете. Вы общаетесь, насколько я понимаю. Может, вы подруги, и она вам говорила.

Я сжимаю челюсти, ожидая удара. Любого ответа.

Медсестра молчит, смотрит под ноги. В наш разговор вмешивается Карина. Она подходит и мягко, но настойчиво кладёт свою руку поверх моей, будто успокаивая.

— Прошу вас, — голос Карины тихий, но в нём какая-то пронзительная хрупкость, которая режет сильнее крика. — Помогите нам. Я недавно вышла замуж. И прямо на свадьбе… на своей собственной свадьбе я узнала, что моя сестра беременна от моего мужа.

Медсестра поднимает на нее глаза. В них неподдельное изумление, смешанное с жалостью.

— И вы… вы всё ещё здесь вместе? Не развелись? Не расстались?

Карина медленно качает головой.

— Я не ушла, потому что верю ему. Верю, что ничего не было. Вы же девушка. Женщина. Встаньте на мое место. Не позвольте нашей семье рухнуть из-за чьей-то… лжи.

Медсестра замирает. Видно, как внутри неё идёт борьба. Она мнется, кусает губу, смотрит то на Карину, то на меня.

— Ваша сестра…, — она начинает и тут же замолкает, снова глядя под ноги. Потом поднимает голову. Её лицо решительное и печальное. — Ваша сестра не лжёт.

Мир переворачивается. Рушится. Земля уходит из-под ног. Я слышу, как Карина резко вдыхает, но сам не могу пошевелиться. Это… приговор. Финальный, бесповоротный. Всё, во что я верил, за что боролся, оказалось бредом. Но как?

— Что… что это значит? — хрипло выдавливаю я.

Медсестра не смотрит мне в глаза. Все ее внимание сосредоточено на Карине.

— Как зовут вашего мужа? — спрашивает она, словно проверяя последнюю деталь.

— Стрельцов Евгений Викторович, — чётко, будто на допросе, произносит Карина. В ее голосе нет сомнений, только леденящая ясность.

Медсестра закрывает глаза на секунду, будто прощаясь с чем-то, и кивает.

— Тогда ошибка исключена. Вы… вы правда отец ее ребенка.

У Карины на глазах выступают слезы. Она не плачет, они просто стоят там, огромные и горькие.

— Но как? — это уже крик, который рвется из меня против воли. — Между нами ничего не было! Я не понимаю!

— Простите, — шепчет медсестра, и в ее голосе слышится искреннее сожаление. — Я больше ничего не могу вам сказать. Мне нельзя. Поймите, я могу лишиться работы. Всё, что я могла, я вам уже сказала.

Она пытается отойти, ускользнуть. Я автоматически делаю шаг вперёд, чтобы остановить её, но Карина снова сжимает мою руку, останавливая. Позволяя ей уйти. Мы смотрим, как она быстро идет по тротуару, съежившись, будто пытаясь стать меньше.

Она проходит метров десять и вдруг замирает. Медленно оборачивается. Её взгляд находит меня в вечерних сумерках. В нём что-то есть. Не жалость. Не вина. Какое-то… предупреждение.

— Попробуйте вспомнить, Евгений, — говорит она, и ее слова падают между нами с оглушительной ясностью. — Очень давно. Настолько, что кажется, это уже невозможно.

Это единственное, что она говорит перед тем, как раствориться в потоке людей, и оставив нас посреди тротуара с этой чудовищной, необъяснимой информацией и полным, оглушающим непониманием.