Книга Брат моей подруги, страница 43 – Виктория Вашингтон

— Отец, господин министр, — голос Даниэля зазвучал с той идеальной, бархатной уверенностью, которая заставляла людей оборачиваться. — Позвольте представить вам Элин. Наш самый важный проект этого квартала.

Старший Дрейк медленно повернул голову в нашу сторону. Его взгляд, такой же обсидиановый и холодный, как у сына, окинул меня с ног до головы, задержавшись на изумрудах. В этом взгляде не было тепла — только сухой, оценивающий расчет человека, который привык проверять на прочность всё, к чему прикасается его семья.

Разговор продлился не больше пяти минут, но эти минуты показались мне вечностью. Их редкие, скупые реплики о «важности правильного позиционирования фонда» звучали как предупреждения. Даниэль отвечал им в тон: безупречно, холодно, без единой заминки. Но пальцы на моей спине, ставшие к концу беседы просто ледяными, выдавали его колоссальное внутреннее напряжение.

Из особняка мы уехали одними из первых. Даниэль не остался на неофициальную часть приема, сухо сославшись на утренние дела.

В салоне его автомобиля царил полумрак. Перегородка, отделяющая нас от водителя, была поднята, отрезая нас от остального мира и погружая в глухую, давящую тишину. За окном проносились редкие огни ночного города, размываясь из-за начавшегося мелкого дождя.

Даниэль сидел на противоположном конце широкого кожаного сиденья. Он расстегнул верхнюю пуговицу сорочки, ослабил галстук-бабочку и откинул голову на подголовник, прикрыв глаза. Маска светского льва была сброшена, осталось только глубокое, почти осязаемое утомление.

Я смотрела на его резкий профиль в полосе уличного света и понимала: если я не скажу этого сейчас, то тишина в моей пустой квартире окончательно меня задушит.

— Моей маме давали меньше десяти процентов, — тихо произнесла я. Мой голос прозвучал в замкнутом пространстве машины странно, почти интимно.

Даниэль не пошевелился, даже не открыл глаза, но я заметила, как едва заметно дернулось его веко.

— В той районной больнице, куда её привезли сначала, врач просто отвёл взгляд, — продолжила я, глядя на свои руки, сжимающие подол платья. — Он сказал, что это конец. Что с такими повреждениями не живут, а если и живут, то не приходя в сознание. А сегодня... сегодня на обходе профессор сказал, что прогнозы прекрасные. Мама в сознании. Она узнает меня. Она говорит.

Я повернула голову и открыла бархатную коробочку, которую весь вечер держала в сумочке. Извлекла из ушей тяжелые изумруды и осторожно положила их на кожаный подлокотник между нами. Без них мочкам сразу стало легче.

— Я много думала об этом за последние две недели. Твоему медицинскому фонду всего год, Даниэль. Всего один год. Ты создал эту колоссальную империю, привлек лучших хирургов мира, министров, гранты... и всё это за двенадцать месяцев. До этого Дрейки никогда не занимались адресной благотворительностью такого масштаба.

Даниэль медленно открыл глаза. Его обсидиановый взгляд, тяжелый и непроницаемый, сфокусировался на моем лице.

— К чему этот экскурс в историю компании, Элин? — его голос был тихим, лишенным прежней агрессии, но в нем по-прежнему сквозила настороженность.

— К тому, что ты начал всё это не ради налоговых вычетов. И не ради пиара, — я выдержала его взгляд, хотя внутри всё дрожало. — Ты создал именно тогда, когда Софи поставили диагноз. Когда ты узнал про её аневризму.