Книга Брат моей подруги, страница 46 – Виктория Вашингтон

— Я сделал то, что должен был, Элин. Твоя мать здорова, фонд выполняет свои обязательства. На этом всё. Возьми себя в руки.

Он развернулся и стремительным, почти хищным шагом направился к выходу из клиники, даже не оглянувшись. А я осталась стоять посреди холла, прижимая пальцы к своим губам. На них всё еще оставался вкус его кожи.

Облегчение от выздоровления мамы никуда не исчезло, но теперь к нему примешивался дикий, первобытный страх. Потому что в ту секунду, когда я поцеловала его в шею, я поняла: стена из лжи, которую мы строили ради Софи, только что дала глубокую трещину. И виновата в этом была я сама.

* * *

Даниэль больше не пришел.

Два дня, пока врачи завершали юридические формальности, закрывали документальные нормы фонда и готовили маму к выписке, я жила в режиме абсолютного ожидания. Каждый раз, когда в холле клиники хлопала тяжелая стеклянная дверь, я инстинктивно вскидывала голову, надеясь увидеть его безупречное черное пальто или уловить шлейф холодного парфюма. Но вместо него появлялся лишь его личный ассистент — молчаливый, безукоризненно вежливый мужчина, который привозил на подпись финальные бланки. Даниэль выстроил между нами глухую бетонную стену. Наш сумасшедший, оголенный контакт в холле больницы, когда я сорвалась и прижалась губами к его шее, напугал его? Он вернул контроль самым жестоким способом — полным игнорированием.

Софи тоже молчала.

Я часами гипнотизировала экран телефона, надеясь увидеть хотя бы короткое, ядовитое «как дела?». Ничего. Тишина со стороны когда-то самого близкого человека душила сильнее, чем ледяное равнодушие её брата. Несколько раз, доведенная до крайности этим вакуумом, я порывалась написать ей сама. Мои пальцы застывали над клавиатурой, выводя:«Соф, пожалуйста, давай поговорим...». Но я вовремя одергивала руку. Я вспоминала бледное лицо Даниэля и его страшные слова об аневризме.«Твои слезы для неё — смертельный яд... Наша ложь держит её сердце в покое». Я не имела права рисковать. Я дала слово, и разрушить его означало нажать на спусковой крючок.

Вместо этого я сделала то, что делала тайком каждую ночь: зашла в соцсети с фейкового, пустого аккаунта.

На экране телефона замелькали яркие, залитые солнцем кадры. Софи улыбалась, держа в руке стаканчик с кофе на фоне громадного моста. Она выглядела потрясающе — живая, веселая, свободная от груза моих проблем и маминой болезни. На следующих историях она сидела в уютном кафе в окружении каких-то шумных, стильно одетых девушек. Новые лица. Другие подруги, о существовании которых я даже не подозревала. Софи жила свою лучшую жизнь, легко заполнив пустоту, оставшуюся после моего «предательства». Ей было хорошо без меня. Спектакль, который мы разыграли с Даниэлем, сработал безупречно: она перешагнула через нашу дружбу, разочаровавшись в моей «ничтожности», и пошла дальше с ровным, стабильным пульсом.

Я закрыла вкладку. Больше я её не трону. Она дышит — и это единственное, что теперь имело значение.

В день выписки я вернулась в пустую квартиру только для того, чтобы забрать свои немногочисленные старые вещи.

Я методично, до легкого головокружения отмывала и без того стерильные поверхности. Мне хотелось стереть любые следы своего присутствия здесь. Я выстирала постельное белье, расставила по местам бокалы, к которым так и не прикоснулась, и привела всё в идеальный, первозданный порядок. Квартира снова стала похожа на дорогой гостиничный номер. На кухонном острове, прямо рядом с тем местом, куда Даниэль когда-то швырял папки с документами, я оставила связку ключей.