Книга Попутчик по несчастью, страница 112 – Виктория Рогозина

Тишина тонула в нём, а он — в ней. Студия, когда-то место вдохновения, казалась могилой собственных мыслей. Музыка не спасала. Творчество не грело. Ничего не грело. Кроме одного — слабой, почти отчаянной надежды, что когда-нибудь Александра услышит его снова.

Тишина студии давила, как вода на большой глубине — тяжёлая, холодная, бесконечная. Демид лежал неподвижно, словно даже тело отказывалось выполнять команды. Апатия вязала его, как грязь по колено, не давая ни подняться, ни думать ясно, ни дышать полной грудью.

Он был пуст. Настолько пуст, что казалось — внутри теперь живёт лишь эхо. Каждая мысль отдавалась тупой болью, как будто череп наполнили свинцом. Он чувствовал, как усталость и мрак окутывают его медленно, но уверенно, будто студия сама втягивает его в себя, поглощает вместе с болью, страхом, отчаянием. Ничего не радовало. Вообще ничего. Не музыка — он даже гитару не мог заставить себя взять в руки. Не успех — он к нему был глух. Не спасённый тур, не восторженные отзывы о подкасте, не взлёт продаж. Внутри зияла чёрная дыра. И чем больше он думал об Александре, тем шире становился этот провал.

Он наконец понял… поздно, слишком поздно… что она была той самой. Не просто симпатичной девушкой. Не просто умной сотрудницей. Не просто приятной спутницей в дороге. А единственной. Редкой. Особенной. Тем светом, который он не сумел удержать. Тем шансом, который сам же разрушил.

Он вспоминал её голос — спокойный, уверенный, иногда строгий. Вспоминал, как она смотрела на него в машине — без восторга, без фальши, но с тем живым интересом, который он не встречал раньше. Вспоминал, как она смела говорить ему правду, несмотря на его статус, деньги, влияние.

И именно это заставило его влюбиться. Слишком сильно. Слишком рано. Слишком поздно. Он провёл ладонью по лицу — пальцы дрожали. Стыд, сожаление, невозможность что-то изменить давили так, что хотелось просто исчезнуть, раствориться в темноте студии.

Он упустил её. И был уверен — окончательно. Она не отвечает, не выходит на связь. Она исчезла из его жизни так же тихо, как вошла. И чем больше проходило времени, тем сильнее он осознавал: если он потерял её — он потерял всё. Даже самого себя. Потому что впервые за много лет Демид Багров увидел, каким пустым был его мир до неё. И каким мёртвым он стал без неё.

Демид стал тенью самого себя. Даже не так — стал оболочкой, в которой больше ничего не живёт. Он по инерции приходил в студию, опускался на диван или прямо на ковёр возле установки и… просто сидел. Часами. Без единой ноты, без единого звука. Гитара стояла, облокотившись о стол, и будто смотрела на него пустыми струнами, как укор. Палочки для барабанов валялись рядом, но пальцы не поднимались их взять.

Он не мог. Тело не слушалось. Музыка больше не отзывалась в груди — там, где раньше всё вибрировало, пело, горело. Теперь там была только холодная, ровная пустота. Он пытался заставить себя включить диктофон, что-то напеть… но звука не было. Горло сжималось, будто любая попытка создать мелодию только подчеркивала, что единственная песня, которую он действительно хотел бы спеть, осталась недосказанной — той, что могла бы быть для Александры. Он ловил себя на том, что всё — буквально всё — возвращает мысли к ней.