Книга Жестокий брак по-кавказски, страница 68 – Александра Салиева, Анастасия Пырченкова

Действительно…

Я отступил на шаг. Потом ещё.

— Значит, теперь у тебя новая версия, — произнёс я холодно. — Удобная. Почти красивая.

— Это не версия, — выдохнула жена. — Это правда.

Я усмехнулся.

— Правда, — повторил я. — Ты слишком виртуозно научилась пользоваться этим словом.

Она промолчала. Поджала губы. Отвернулась от меня.

А я смотрел, наблюдая за ней, за тем, как она поджимает губы — не демонстративно, а будто держит их изнутри, чтобы не дрожали, как опускает взгляд, пряча глаза, в которых ещё секунду назад была паника, а теперь что-то другое, не вызов, не дерзость, не страх. Усталость.

Вот это выбило на раз и самого...

Потому что к слезам я был готов. К истерике — тоже. К оправданиям, к крикам, к попытке снова сыграть жертву.

А к этому — нет. Не к тому, что она больше не станет пытаться меня хоть в чём-либо убедить.

Я стоял напротив и чувствовал, как внутри всё ещё бушует злость — резкая, колючая, жгучая. Она требовала выхода. Требовала продолжения. Давления. Крика. Чтобы я добил этот разговор до конца, до крови, до признания. Но вместо этого в голове застряла одна-единственная фраза.

«Какой в этом смысл?»

Не оправдание. Не защита. Приговор. Наш общий.

Я отступил ещё на шаг. Потом ещё. Воздух вокруг вдруг стал тесным, липким, тяжёлым. Толпа шумела, продолжала жить своей жизнью, кто-то рядом ругался, торгуясь, кто-то смеялся, кто-то тянул ребёнка за руку. А у меня внутри всё шло наперекос.

Я не поверил ей. Нет.

Я не мог поверить. Не после всего.

Но мысль…

Мысль всё равно пролезала. Маленькая, мерзкая, неудобная.

А если?..

Я сжал пальцы в кулак так, что ногти впились в ладонь. Боль была нужна. Она возвращала в реальность.

— Поехали, — сказал я глухо.

Алия вздрогнула, будто ждала продолжения. Или удара. Или нового витка. Но я уже разворачивался к машине.

— Нияз.

— Что?

— Ничего. Забудь.

Дорога обратно прошла в тишине. Не в той, что бывает между людьми, которым нечего сказать, а в той, в которой слишком много сказано и каждое слово может стать последним гвоздём.

Я вёл машину жёстко, грубо, не жалея ни подвеску, ни собственные нервы. Алия сидела неподвижно, снова уставившись в окно, словно стараясь исчезнуть, раствориться в пейзаже за ним. Больше ни одного вопроса. Ни одной попытки заговорить. Или хоть как-то смягчить всё то, что случилось. И это тоже било по разуму хлеще адовой пытки.

Дом встретил нас... неожиданностью.

Я ещё не успел толком припарковаться и заглушить двигатель, как услышал грохот. Потом ещё один. Что-то звякнуло и разбилось, с характерным стеклянным звоном. Где-то внутри раздался визг — высокий, истеричный, до боли знакомый.

Я напрягся.

— Что за… — начал и осёкся.

Ещё полминуты и мы с Алиёй вошли в дом. На секунду я просто остановился в ошеломлении там же где был, у порога.

В гостиной царил хаос.

Опрокинутый стул лежал на боку. Один из цветочных горшков был перевёрнут, земля рассыпалась по ковру, листья валялись рваными клочками, будто по комнате прошёлся ураган. Тяжёлая ваза — та самая, с которой мать вечно пылинки сдувала, теперь лежала разбитой у стены. Осколки поблёскивали в свете люстры, отражая её холодный блеск. А по всему дому носился пёс — счастливый, возбуждённый, с распахнутой пастью и виляющим хвостом. Он явно решил, что сегодня праздник.