Книга Успокоительный сбор. Душица для деспота, страница 2 – Екатерина Мордвинцева

Денис клялся часто. И красиво. У него был талант — врать с выражением истинного страдания на лице, так что я верила ему целых три года.

Три года. Я могла бы окончить курсы переквалификации, найти нормальную работу, сбежать в другой город, сменить фамилию, начать жизнь заново. Но я не сделала ни-че-го.

Потому что в каждом его «прости» была надежда. Потому что я помнила того Дениса, с которым познакомилась на четвёртом курсе архитектурного. Он носил меня на руках по ночной набережной, обещал, что мы откроем своё бюро, рисовал эскизы нашего будущего дома на салфетках в кофейнях. Он был весёлым. Живым. Любящим.

А потом его уволили. А потом умерла мама. А потом он нашёл «лёгкий способ снять стресс».

И я осталась. Потому что клялась у алтаря «в горе и в радости». Потому что мама говорила: «Терпи, дочка, баба должна быть терпеливой». Потому что боялась, что если уйду, то подтвержу все его слова: «Ты ни на что не годна, Ирка, кто тебя такую возьмёт?».

Он бил меня ровно семь раз. Я считала. Семь раз, когда кулак летел в лицо, а не в стену. Семь раз, когда я накладывала тональный крем на синяк и улыбалась кассирше в супермаркете. Семь раз, когда я говорила себе: «Завтра уйду».

Но не уходила. Куда? Родителей нет. Подруг не осталось — они отвернулись, устав от моих жалоб и моей же нерешительности. Денег нет — Денис выгребал всё до копейки, даже мелочь из моей копилки, которую я хранила со школы. Работы нет — после увольнения из бюро (я прогуливала из-за его запоев) меня никуда не брали без опыта.

Замкнутый круг. Клетка. Ад, выкрашенный в цвета бытовой серости.

И в этот ад постучались.

Это было во вторник. Денис ушёл с утра — «по делам», то есть в очередной притон. Я осталась в нашей однокомнатной конуре, перебирала старые эскизы, плакала в подушку и заклеивала трещину на кружке, которую подарила мне бабушка. На кружке был нарисован пучок душицы и надпись: «Будь сильной».

Я клеила трещину уже в четвёртый раз.

В дверь постучали. Не позвонили — именно постучали, тяжело, размеренно, как в гробовую доску.

Я не открыла. У нас часто стучали: соседи по поводу потопа, коллекторы с угрозами, пьяные дружки Дениса, которые путали квартиры.

Постучали снова. Громче.

— Открывай, красавица. Разговор есть.

Голос — низкий, равнодушный. Не пьяный. Не злой. Страшный именно своей обыденностью, будто человек каждый день ломает чужие двери и привык, что их открывают.

Я подошла. Замерла перед дверью, глядя в глазок.

В коридоре стояли двое. Огромные. Стриженые. В чёрных куртках без опознавательных знаков. У одного на скуле шрам — белый, старый, как вторая улыбка.

— Ирина? — спросил тот, что со шрамом, глядя прямо в глазок. — Нам сказали, ты здесь живёшь. Мужик твой, Денис, задолжал. Мы по-хорошему, ты открывай, не ломай.

И я открыла. Глупо, да? Но когда за тобой три года бытового насилия, ты перестаёшь бояться больших мужчин. Ты боишься только одного — что они причинят боль не тебе, а тому единственному, кого ты ещё пытаешься любить.

— Дениса нет, — сказала я. Голос не дрожал. Я научилась не дрожать.

— Знаем. Мы к тебе.

Они вошли, не спрашивая разрешения. Вдвоём заполнили всю прихожую. Оглядели квартиру с таким видом, будто пришли на экскурсию в музей ужасов.

— И где твой благоверный проигрывается? — спросил второй, тот, что помоложе, с цепью на шее и противно-сладким одеколоном.